Дипломат Брежнев

Скачать книгу

.pdf - облегченный вариант .pdf - образ книги .epub .fb2 .djvu читать on-line

МИНЫ ЗАМЕДЛЕННОГО ДЕЙСТВИЯ

По серьезному счету, отрицательные явления, о которых речь шла выше, были мелочами в сравнении с широкомасштабным поступательным развитием советско-китайских отношений в первые девять лет после образования КНР и подписания советско-китайского Договора от 14 февраля 1950 г. (за конечную точку отсчета я беру неудачную встречу в верхах летом 1958 г., после которой кривая уровня взаимоотношений двух стран резко пошла вниз). В это начальное девятилетие идеи советско-китайской дружбы получили закрепление в решениях XX съезда КПСС и VIII съезда КПК, причем в Китае они были отражены даже в Конституции КНР и в Уставе КПК. На базе Договора о союзе, дружбе и взаимопомощи быстро создавалась правовая инфраструктура межгосударственных отношений в виде серии договоров и соглашений, регулирующих связи двух стран в области почтового и посылочного обмена, железнодорожного и воздушного сообщения, торговли и мореплавания, в консульских делах и т.д. Был решен ряд принципиальных вопросов, касающихся укрепления суверенитета Китая: о выводе советских войск из военно-морской базы Порт-Артур, о КЧЖД, о смешанных советско-китайских акционерных обществах и т.п.

Осуществлялось сотрудничество и на международной арене. СССР твердо поддерживал КНР в вопросах о представительстве в ООН и других международных организациях, участии Китая в конференции в Сан-Франциско по мирному договору с Японией и др. Китайская сторона выступила в поддержку внешнеполитических акций СССР, заняла благожелательную для СССР позицию в связи с известными событиями в Венгрии и Польше.

И, тем не менее, именно в те годы в советско-китайских отношениях были заложены мины, которые стали рваться в конце 50-х, в 60-е и 70-е годы. Речь идет об использовании той порочной структуры отношений, которая отрабатывалась Советским Союзом с европейскими «странами народной демократии» и предусматривала: полное идейно-политическое единство правящих партий как основу взаимоотношений с ними, «партийность» – как исходный пункт внешней политики социалистических стран и, наконец, роль КПСС и СССР как авангарда мирового революционного движения и главы социалистического лагеря.

Без любой из этих трех составляющих был немыслим «новый тип международных отношений», создание которого преподносилось как важнейшее достижение социалистических государств.

Вряд ли сейчас надо доказывать, что полное идеологическое единство или стопроцентное тождество мышления народов разных стран, тем более таких гигантов, как Россия и Китай, уходящих своими корнями в глубь различных цивилизаций, это фикция, красивая, но неосуществимая мечта, даже если речь вести не о народах, а лишь о правящих партиях.

Конечно, у ряда стран в силу тех или иных благоприятных факторов (совпадение геополитических интересов, наличие исторически сложившихся общих традиций, совпадение решаемых задач и т.п.) может возникать и устойчиво сохраняться идейная, духовная близость, способствующая плодотворному развитию межгосударственных отношений. Однако эта близость не может не иметь пределов, поскольку наряду с общностью у сторон неизбежно сохраняются и различия во взглядах. Попытки же создать «рукотворный монолит» в идеологии с помощью принуждения обречены на провал. Более того, они, как правило, оказываются чреватыми тяжелыми последствиями, несут в себе зародыши серьезных политических конфликтов.

При строительстве отношений между странами на (5азе единства идеологии вполне естественно появляется тенденция мерить партнера и его поступки своим аршином, требовать от него соблюдения своих, а не общих взаимоприемлемых правил. Интересно отметить, что на все это было обращено внимание китайской стороны в 1956 году во время печально известных октябрьско-ноябрьских событий в Венгрии. В опубликованном 1 ноября 1956 г. Заявлении правительства КНР, в частности, отмечалось: «Ввиду идеологического единства между социалистическими странами и общности цели их борьбы часто и легко случается, что некоторые работники иногда игнорируют принцип равноправия государств в их взаимных отношениях», то есть совершают «ошибку великодержавного шовинизма», которая «неизбежно наносит серьезный ущерб солидарности и общему делу социалистических стран».12

Тезис об идеологическом единстве социалистических государств не оставлял места для идейного плюрализма и политических компромиссов в их взаимоотношениях, что было заведомо чревато тупиковыми ситуациями и жестким противоборством, а главное – широко открывало двери для вмешательства во внутренние дела «братских» стран.

С проблемой идеологического единства социалистических стран тесно переплетается тезис о «партийности» их внешней политики, примате межпартийных отношений. Если очистить этот тезис от словесной шелухи, то в «сухом осадке» мы увидим требование подчинять внешнюю политику интересам партии, ее лидеров, и прежде всего ее «вождя», использовать внешнюю политику в качестве инструмента укрепления их власти.

А что означает это на практике? Во-первых, тем самым внешняя политика уводится от своей первоочередной святой обязанности – защищать национальные интересы страны, народа. Более того, в критических ситуациях партийность внешней политики вынуждает ее жертвовать этими интересами, действовать вопреки им.

Во-вторых, лишенная своего главного якоря – национального интереса и следуя зигзагам внутрипартийной и межпартийной борьбы, внешняя политика утрачивает стабильность и предсказуемость, в любой момент она может оказаться вынужденной менять ориентиры, друзей и врагов.

Наконец, неотъемлемым элементом «нового типа международных отношений» было наличие в «лагере» («содружестве») главы, авангарда или центра и, соответственно, деление на ведущих и ведомых. Когда образовывался социалистический лагерь, не возникало вопроса о том, кто его должен возглавить. Это был Советский Союз, нанесший главный удар по гитлеровской военной машине, сыгравший важную роль в разгроме милитаристской Японии, обладавший войсками, расквартированными в ряде стран, и наибольшими в социалистическом мире материальными ресурсами. Кроме Югославии, никто ему вызов не бросал.

Положение изменилось с приходом в лагерь многомиллионного Китая. Хотя на первых порах Пекин демонстрировал стремление быть на второй роли и подчеркивал отсутствие у него каких-либо замыслов в отношении места главы, тем не менее появление в социалистическом содружестве второго колосса при неотработанном демократическом механизме сотрудничества создавало сложную проблему, которая весьма скоро дала о себе знать.

Это была третья мина, которая в сочетании с двумя предыдущими обладала огромной взрывной силой.

ХХ СЪЕЗД КПСС И СОВЕТСКО-КИТАЙСКИЕ ОТНОШЕНИЯ

Пожалуй, ни один съезд КПСС не оказал такого огромного и долговременного воздействия на ход и характер общественно-политических процессов в СССР и во всем мире, как XX съезд. И вряд ли будет преувеличением сказать, что первый после смерти Сталина общепартийный форум советских коммунистов (февраль 1956 г.) относится к числу крупнейших событий середины уходящего века.

В Пекине XX съезд встретили со смешанными чувствами. Его принципиальные внутриполитические и внешнеполитические установки: о борьбе против культа личности и о демократизации советского общества, о повышении материального благосостояния народа, об использовании материального стимулирования в целях развития производства, о возможности предотвращения войны и мирном сосуществовании как генеральной линии внешней политики – либо прямо отвечали, либо, по крайней мере, не противоречили национальным интересам Китая. Особое значение, повторю, имело выдвинутое на съезде положение о разнообразии форм социалистического строительства, которое открывало возможность для КПСС и КПК избежать столкновения на идеологической почве.

Однако единодушия в руководстве КПК по отношению к этим новациям не было. Наибольшие разногласия вызвал вопрос о критике культа личности Сталина. Это, в частности, нашло отражение в тексте послания Мао Цзэдуна съезду, в котором одобрение «ленинского принципа коллективного руководства» соседствовало с комплиментами в адрес Сталина. Позднее, в 60-е годы, я слышал от дипломатов социалистических стран, что такой странный симбиоз явился компромиссом, достигнутым в последний момент между Мао Цзэдуном и Чжу Дэ, возглавлявшим китайскую делегацию и зачитавшим послание Председателя ЦК КПК на съезде КПСС.

Осенью того же 1956 года положительное отношение к принципу коллективного руководства высказывали заместитель Председателя ЦК КПК Лю Шаоци, генеральный секретарь Дэн Сяопин и некоторые другие лидеры партии, у которых вызывала беспокойство концентрация практически неограниченной власти в руках Мао Цзэдуна. Будучи основными докладчиками на VIII съезде КПК, состоявшемся осенью того же 1956 года, и Лю, и Дэн заявили об одобрении XX съезда КПСС. Особенно остро высказался Дэн Сяопин, представлявший съезду китайских коммунистов проект нового Устава КПК. Прямо проецируя положение доклада Н.С. Хрущева на китайскую компартию, он сказал буквально следующее: «XX съезд КПСС дал убедительное разъяснение важнейшего значения неуклонного соблюдения принципа коллективного руководства и борьбы против культа личности... Совершенно очевидно, что единоличное решение важных вопросов противоречит принципам партийного строительства... и неизбежно приведет к ошибкам».13

Кому адресовывались эти слова – ясно и без пояснений. Это сейчас. А тогда на оперативных совещаниях дипсостава такие вещи не обсуждались. Затрагивались ли они за закрытыми дверями кабинета посла – сказать трудно, особенно если учесть отношение самого П.Ф. Юдина к решениям съезда, о чем речь шла выше. Я же обратил внимание на жесткость и категоричность формулировок Дэн Сяопина лишь несколькими годами позже, когда служебная необходимость заставила меня перечитывать материалы VIII съезда КПК.

Наверное, не будет ошибкой сказать (как это и делают некоторые авторы), что именно в вопрос о критике культа личности своими корнями уходят те расхождения между Мао и его ближайшим окружением, которые, развиваясь, вылились позднее в трагедию «культурной революции». Уместно также заметить, что Мао Цзэдун – и тому имеется немало свидетельств – отнюдь не питал особой любви к Сталину, хотя и видел в нем пример для подражания.

В действительности в Китае критика Сталина в закрытом порядке велась задолго до XX съезда КПСС. Впервые мне лично довелось услышать о его «ошибках» не в организациях ВЛКСМ и КПСС, а от преподавателей и студентов Народного университета Китая в 1954/55 учебном году. Эта явно спущенная сверху критика была тщательно продумана и разработана, она, как я понял, входила составной частью в учебный план. Разумеется, ошибочным в ней называлось все, что противоречило «идеям Мао Цзэдуна».

Строго говоря, китайский лидер, хотя и пытался заигрывать с поклонниками Сталина, не возражал против критики в его адрес вообще. Он выражал недовольство тем, как это было сделано. Образно говоря, Мао заботился о сохранности не самого памятника, а лишь его пьедестала – верховной роли непогрешимого вождя и непоколебимости его авторитета.

Мао не скрывал своей обиды в связи с тем, что, принимая решение о переоценке такой крупной фигуры, как Сталин, Н.С. Хрущев не посоветовался с руководителями других партий. Это действительно было так. Но вряд ли в то время и в тех реальных обстоятельствах это могло быть по-иному. Известно, что решение о выступлении Н.С. Хрущева с докладом о культе личности Сталина было принято уже во время съезда, когда шло обсуждение отчетного доклада, причем против подобного решения активно возражали такие влиятельные деятели, как Ворошилов, Молотов, Каганович. В этих условиях проведение перед съездом каких-либо консультаций было абсолютно исключено.

Мао однажды сказал, что в деятельности Сталина было, дескать, 70% правильного и только 30% ошибочного. Поэтому критика усопшего советского вождя была, мол, излишне суровой. Особое недовольство Мао вызывало то, что главным направлением этой критики явилось не опровержение каких-либо теоретических постулатов, а разоблачение культа личности, авторитарного правления в партии и стране, других проявлений тоталитаризма.

Убежден, что одним из важнейших обстоятельств, определивших негативное отношение китайского лидера к съезду, было то, что он увидел в Н.С. Хрущеве сильного соперника, смелую личность, которая, выражаясь словами известной китайской поговорки, не побоялась похлопать тигра по заднему месту, развенчать «гениального вождя и учителя всех народов» и в весьма сложной политической обстановке совершить исторический поворот к демократизации партии и общества.

Как опытный политик, Мао не мог не понимать, что не только подмять Н.С. Хрущева своим авторитетом, но и просто противостоять ему будет крайне трудно. Думаю, что на него не могли не произвести впечатления и кадровые изменения в руководстве европейских социалистических стран после смерти И.В. Сталина, и устранение в 1957 году из руководства КПСС наиболее влиятельных и близких к Сталину политических фигур.

XX съезд КПСС вооружил партию идейно-политической платформой, которая базировалась на марксистско-ленинском учении и в большей степени, чем раньше, учитывала требования времени и чаяния народов, переживших полосу тяжелых войн. Мао Цзэдун оказался перед выбором: либо признать эту платформу, либо разрабатывать свою собственную и избрать путь открытого соперничества и противоборства.

Оптимальным для того времени могло бы стать решение, найденное VIII съездом КПК. Осенью 1956 года, взяв на вооружение многие идеи XX съезда КПСС, форум китайских коммунистов органически увязал их с китайской действительностью, наполнил содержанием, отвечавшим, как тогда представлялось, интересам и китайского общества, и КПК (предтеча дэнсяопиновской формулы «социализм с китайской спецификой»? Возможно). Однако, такой компромисс не устраивал Мао Цзэдуна, шел вразрез с его далеко идущими замыслами. К тому же он привык править в условиях войны и бурных политических кампаний. Ставка на мирную кропотливую работу его не устраивала.

НЕУДАЧНАЯ ВСТРЕЧА НА ВЫСШЕМ УРОВНЕ 1958 ГОДА.

СТРЕЛЬБА В ТАЙВАНЬСКОМ ПРОЛИВЕ

В Пекине с известной настороженностью присматривались к укреплению дружественных уз Советского Союза с Индией, усилению дипломатической активности СССР в Юго-Восточной Азии, особенно к тому, как проходили официальные визиты Н.С. Хрущева в страны этого региона, где Китай традиционно пользовался большим влиянием. В действительности шаги Советского Союза не выходили за рамки обычного развития отношений с дружественными ему государствами и не представляли угрозы кому бы то ни было, не ущемляли и интересов Китая. Однако с нашей стороны достаточных дипломатических мер, необходимых для того, чтобы успокоить Пекин, видимо, принято не было.14

Особое беспокойство и – позволю себе употребить здесь это слово – зависть вызвало в Пекине провозглашенное Советским Союзом намерение искать пути к нормализации отношений с США, отказавшись от решения спорных вопросов военными средствами и руководствуясь принципами мирного сосуществования и экономического соревнования.

В августе–сентябре 1958 года произошло резкое обострение ситуации в Тайваньском проливе. Китайская артиллерия стала обстреливать с материка два прибрежных острова – Цзиньмэнь и Мацзу, остававшихся в руках чанкайшистов. Китайские деятели различного ранга в беседах с иностранцами назойливо разъясняли, что вопрос о том, как поступать с островами – брать их силой или нет, – целиком и полностью относится к компетенции КНР и только Пекин вправе решать их судьбу. Этот же мотив стал звучать и в официальной китайской печати.

В принципе такая постановка вопроса была правомерной. Однако вся шумиха с самого начала носила искусственный характер: у Пекина не было тогда ни необходимости, ни намерения забирать себе эти острова.

Тем не менее, Вашингтон стал проявлять нервозность, давить на Пекин, угрожая даже применением атомного оружия. Что это было? Отражение беспокойства тем, что континентальные китайцы на глазах у всего мира отберут у союзника США – тайваньского режима – два острова и тем самым подорвут авторитет США в глазах всей Азии и всего мира? Или желание с помощью ответной шумихи припугнуть КНР, продемонстрировать готовность защищать своих друзей, а заодно поставить в трудное положение Москву, испытать на прочность ее союз с Пекином и в то же время проверить серьезность заявлений советского руководства о намерении вести линию на мирное сосуществование и ослабление международной напряженности? Думаю, что в поведении американцев присутствовало и то, и другое, и третье.

Пикантность создавшейся ситуации придавал тот факт, что все это происходило непосредственно вслед за визитом в Пекин Н.С. Хрущева, состоявшимся 31 июля – 3 августа 1958 г. Визит носил уродливо таинственный характер: о прибытии советского лидера в печати ничего не сообщалось вплоть до дня отбытия делегации. Что дала такая конспирация – непонятно, хотя ее минусы очевидны.

Пока шли переговоры между первыми лицами, помощник министра иностранных дел КНР (позднее – министр) Цяо Гуаньхуа и заведующий Дальневосточным отделом МИД СССР М.В. Зи-мянин (позднее – главный редактор «Правды», секретарь ЦК КПСС) составляли текст коммюнике, которое постранично переводилось в соседней комнате, где среди прочих находился и участвовал в переводе автор этих строк. Ключевой в этом документе могла выглядеть фраза о том, что сторонами «достигнута полная договоренность относительно мероприятий, которые должны быть предприняты для борьбы против агрессии и для сохранения мира».

Однако действительность не была столь радужной. Завеса секретности и бравурные интонации коммюнике прикрывали не обилие, а скорее недостаток согласия и серьезных договоренностей.

Китайская сторона ставила вопрос об оказании ей помощи в создании мощного подводного флота (что тогда вряд ли было по силам Советскому Союзу), а советская – выражала лишь готовность построить совместно какое-то количество кораблей, с чем не согласились китайцы. КНР не сочла возможным удовлетворить просьбу Москвы разрешить ей построить на китайской территории радиостанцию для связи с подводными лодками дальнего радиуса действия, а также выделить базу, куда могли бы заходить такие лодки для дозаправки и отдыха экипажа.

Столь же безрезультативно для нас закончилось обсуждение международной политики. Н.С. Хрущев пытался убедить Мао Цзэдуна в преимуществах курса на мирное сосуществование, а Мао рассказывал ему, что не следует бояться войны. Это была не поза и не игра. Китайский лидер рассчитывал использовать усилившуюся международную напряженность для решения как внутренних, так и международных проблем, не в последнюю очередь – для предотвращения позитивных сдвигов в советско-американских отношениях.

Спустя несколько дней после отъезда советской делегации на родину Мао Цзэдун распорядился об обстреле Цзиньмэнь и Мацзу. Это был явно запланированный шаг. Китайский лидер не поделился своими планами с гостившим у него руководителем союзного государства. Зато еще в те дни, когда шли советско-китайские переговоры, он уже предвкушал эффект на международной арене от этого шага. «Хрущев, – делился он со своим личным врачом, – сам не знает, что говорит. Он желает улучшать отношения с США? Прекрасно! Мы поздравим его салютом из наших орудий. Наши снаряды так долго не находили применения, что стали почти бесполезными. Почему бы не использовать их по случаю такого великого праздника, как братание Советов с Америкой?» При этом Мао сформулировал одну из своих стержневых идей: «Если исчезнет внешняя опасность, то в стране могут начаться внутренние распри».15 Яснее не скажешь!

Мне не приходилось читать протоколы советско-китайских переговоров 1958 года. Но то, что о них стало известно, убеждает, что, по крайней мере, с нашей стороны, переговоры были подготовлены плохо. Настроения и ход мыслей китайских партнеров явно не учитывались. Складывается впечатление, что тогда в Москве еще не осознавали глубину расхождений. Действительно, трудно было поверить, что провозглашение Мао Цзэду-ном лозунгов типа «атомная бомба – это бумажный тигр», выражение им готовности пожертвовать половиной населения Китая и даже всего мира ради разгрома империализма и т.п. – все это изложение реальной политики, а не цирковые репризы, преследующие цель позабавить публику.

Когда началась стрельба по двум прибрежным китайским островам, в Москве стали ломать голову над тем, что за этим скрывается и как разрядить обстановку. Чтобы прояснить этот вопрос и убедить китайское руководство вести себя разумнее, в Пекин вылетел А.А. Громыко. К сожалению, советский министр иностранных дел был редким гостем в столице нашего самого важного союзника. Глядя на него, не жаловали Пекин частыми посещениями и его заместители. Это было серьезным упущением руководства МИД СССР, которое сосредоточивало свое внимание на западном направлении, по существу отдавая китайские дела на откуп чиновникам аппарата ЦК КПСС.

После возвращения А.А. Громыко в Москву Председатель Совета Министров СССР направил послание Президенту США с призывом не накалять атмосферу, встать на путь уважения суверенных прав великого китайского народа и основывать свою политику в отношении Китая на принципах мирного сосуществования. В послании напоминалось о наличии у СССР союзного договора с Китаем и подчеркивалось, что «нападение на Китайскую Народную Республику – это нападение на Советский Союз».

Такой поворот событий отрезвляюще подействовал и на США, и на Китай, побуждая их свернуть рискованные игры в Тайваньском проливе, которым к тому же и Вашингтон, и Пекин пытались придать недружественный Советскому Союзу характер. Постепенно уровень военной напряженности там начал снижаться. Эти события и особенно легковесные рассуждения Мао Цзэдуна об атомном оружии, видимо, подтолкнули советское руководство пересмотреть вопрос о передаче атомного оружия Китаю. Произошло это в начале лета 1959 года, когда в адрес ЦК КПК было направлено письмо ЦК КПСС с призывом отказаться от создания ядерного оружия.

В МИД эта новость считалась величайшим секретом. Однако вне стен министерства трудно было найти людей, которым она была бы неизвестна. Аргументация отказа, если быть кратким, сводилась к следующему: Китаю нет необходимости создавать собственное атомное оружие, поскольку, во-первых, это очень дорого, а во-вторых, он защищен советским «ядерным зонтиком». К тому же появление у КНР атомной бомбы может затруднить переговоры о запрещении ядерного оружия.

Вроде бы все здесь логично. В то же время трудно полностью согласиться с обоснованностью принятого решения. Прежде всего, односторонний отказ от ранее принятого обязательства – это, как его ни объясняй, произвол, прямое нарушение основополагающего принципа международного права pacta sunt servanda (договоры должны соблюдаться). Такие действия, тем более в отношении союзного государства, компрометируют в первую очередь ту страну, которая к ним прибегает. Они показывают, насколько она далека от стандартов правового государства и ненадежна как партнер. Здесь мы сталкиваемся с еще одним вариантом синдрома «партийности внешней политики».

Да, Мао Цзэдун был одернут и за свою безответственную болтовню о возможности использования атомного оружия, и за начатую им подрывную работу против политической платформы XX съезда КПСС. Но выиграли или проиграли от этого шага реальные внешнеполитические интересы нашей страны? Я думаю, что проигрыш был намного больше выигрыша. К 1959 году значительная часть оборудования была уже привезена из СССР и смонтирована. Отказ Советского Союза продолжать оказание этой помощи лишь на какой-то небольшой срок замедлил создание Китаем своего атомного оружия и реального военного значения уже не имел. Зато этот шаг противопоставил нам миллионы китайских военных (а в Китае армия – это еще и кузница партийных кадров), помог Мао Цзэдуну в трудный для него период сплотить значительную часть руководства и народа страны на враждебной нам националистической основе, ибо в глазах китайцев советское руководство обмануло и оскорбило нацию, а не одного Мао Цзэдуна.

Давать или не давать Китаю атомную бомбу – об этом надо было думать раньше, до заключения соглашений 1956 года о строительстве в Китае соответствующих заводов, а не три года спустя после этого. Что же касается международных переговоров о запрещении ядерного оружия, то отсутствие у Китая атомной бомбы, возможно, несколько облегчило заключение Договора 1963 года о запрещении испытаний ядерного оружия в трех средах, но не более того. Достаточно напомнить, что в 1968 году, когда Китай уже обладал атомной бомбой, был заключен не менее значимый Договор о нераспространении ядерного оружия.

Возвращаясь к стрельбе в Тайваньском проливе 1958 года, хочу сказать, что в ней кроме авантюризма нашло отражение все более усиливавшееся желание Пекина напомнить международному сообществу о существовании Китая как великой державы, о которой нельзя забывать при решении мировых проблем.

Не случайно именно в этот период среди китайской элиты вошло в моду шутить по поводу огромного числа китайцев, проживающих на Земле. При встречах с иностранными дипломатами маршал Чэнь И, сменивший в 1958 году Чжоу Эньлая на посту министра иностранных дел, заразительно смеясь говорил о том, что «если все китайцы одновременно топнут, то наша планета задрожит и может соскочить со своей оси». Была у него и такая любимая шутка: «Если рты всех китайцев сложить вместе, то получится такой большой рот, что он будет в состоянии заглотнуть земной шарик».

Не видя тогда в этом беды, мы от души посмеивались. Улыбались, слушая подобные шутки нового министра иностранных дел, и представители европейских государств, отделенных от Китая Советским Союзом и Индией. Однако дипломатам малых, особенно соседних с Китаем, государств от этих шуточек Чэнь И было явно не по себе.

«БОЛЬШОЙ СКАЧОК» И ОТЗЫВ СОВЕТСКИХ СПЕЦИАЛИСТОВ

Всякий раз, вспоминая случившееся в конце 50-х годов, я пытаюсь определить, где же «протекал» тот самый Рубикон, перейдя который обе наши страны практически на долгие десятилетия отрезали себе обратный путь к нормальным, добрососедским отношениям. Размышляя на эту тему, я пришел к выводу, что точкой отсчета в этом смысле логично считать провозглашение Мао Цзэдуном в 1958 году политики «трех красных знамен»: новая генеральная линия партии (строить социализм по принципу «больше, быстрее, лучше и экономнее»), «большой скачок» и строительство «народных коммун».

Выдвижение «трех красных знамен» было не просто неудачной попыткой с помощью дальнейшего закручивания гаек ускорить экономическое развитие страны, но и глубоким концептуальным пересмотром решений VIII съезда КПК. Дело в том, что воплощение в жизнь политики «трех красных знамен» базировалось на использовании внеэкономических методов принуждения к труду, а это, в свою очередь, требовало создания такой внешнеполитической обстановки, которая оправдывала бы применение крайних моральных и физических мер воздействия на трудящихся. Отсюда – необходимость искусственного поддержания напряженности в международных отношениях, создание ситуации «осажденной крепости», что противопоставляло внешнеполитическую линию Пекина международной политике КПСС, сделав их несовместимыми.

Поражала полная экономическая неграмотность авторов «трех красных знамен», которая далеко превосходила волюнтаристское экспериментирование Н.С. Хрущева.

К числу главных мер, направленных на обеспечение «большого скачка» в промышленности, относилось, например, развитие так называемой «малой металлургии» – повсеместное строительство, особенно на селе, дворовых «доменных печей» для выплавки металла как из руды, так и из металлолома, а нередко и из вполне еще пригодных металлических предметов. Когда мне и моим товарищам случалось посещать такие «металлургические предприятия», мы никак не могли получить вразумительного ответа на вопросы о том, откуда берется такое большое количество сырья и угля и как используется получаемая продукция. Не надо было быть знатоком в металлургии, чтобы увидеть: выплавлялось лишь что-то отдаленно похожее на металл, хотя, как можно было предположить, водили нас на образцовые «производства». Внушительной «малая металлургия» выглядела только ночью из окна поезда: все кругом, насколько хватало глаз, полыхало.

Что же касается «народных коммун», то там происходило и объединение собственности, и создание общего котла. Не составляло большого труда понять, что один из главных замыслов политики «трех красных знамен» состоял именно в том, чтобы заставить многомиллионное китайское крестьянство производить металл практически без затрат со стороны государства, поскольку «крестьяне-металлурги» ели хлеб в коммунах, где он был «общим». Но такое огромное изъятие людских и материальных ресурсов из и без того бедной китайской деревни было откровенной авантюрой, которая не могла не завершиться экономической разрухой и массовым голодом.

Первое время для нас, советских людей, работавших в посольстве и искренне радовавшихся каждому успеху братского китайского народа, все это казалось непостижимым. Летом 1958 года посольство подготовило в Москву политписьмо, в котором говорилось о новых задачах, выдвигаемых перед страной китайским руководством. Так, за пятилетие (1958–1962 гг.) валовая продукция промышленности должна была возрасти в 6,5, а сельского хозяйства – в 2,5 раза. Приводя эти цифры, авторы письма не стали комментировать их. Когда проект был вынесен для обсуждения на совещании дипломатического состава, группа молодых дипломатов, включая автора этих строк, настаивала, чтобы в политписьме, как минимум, было сказано, что посольство не располагает данными, которые говорили бы о реалистичности вышеприведенных цифр. Наши оппоненты ссылались на то, что эти планы исходят от «самого» Мао и нам поэтому не следует комментировать их.

Выслушав спорящие стороны, С.Ф. Антонов объявил о закрытии совещания. Кому-кому, а ему, опытному хозяйственнику общесоюзного масштаба, авантюристичность подобных планов была очевидна. Однако и критиковать «самого» тогда еще не было принято. К тому же поверенный в делах должен был учитывать мнение отсутствовавшего посла, который, следуя избранной им линии, не хотел ставить под сомнение начинания Мао Цзэдуна, чтобы избежать еще одной конфликтной ситуации (Москва подправила посла позднее). Я так и не знаю, какова же была судьба этого документа.

Хватаясь за соломинку, П.Ф. Юдин пытался сгладить углы даже с помощью уточнения перевода термина «большой скачок». Как-то на оперативном совещании дипломатического состава он принялся иронизировать по поводу переводчиков, которые, дескать, не видят разницы между балетом, где уместны и большие и малые скачки, и промышленностью, которая отнюдь не должна скакать. Расчет был очевиден: посол надеялся, что ему предложат другой термин, который не будет вызывать аллергию в Москве. Однако ему убедительно разъяснили, что переводчики тут ни при чем, что невозможно подобрать другой, более подходящий термин, не отступая от смысла оригинала.16

Намного позднее, когда нововведение Мао Цзэдуна уже стало воплощаться в жизнь, в сложное положение поставил П.Ф. Юдина член Политбюро ЦК КПК министр обороны КНР, маршал Пэн Дэхуай. Повстречав посла перед каким-то очередным приемом в гостинице «Пекин», он пригласил его в комнату отдыха и завел разговор о «большом скачке», давая понять, что хотел бы услышать мнение собеседника. Не скрою, мне, переводившему эту беседу, самому было интересно, как поведет себя посол, – ведь в СССР к тому времени уже сложилось отрицательное отношение к «большому скачку». Юдин нашел, как мне кажется, оптимальный вариант: уходя от оценки «скачка» как такового, он коснулся лишь одной его стороны, где при желании можно было найти намек на позитив.

Посол принялся рассуждать о том, что благодаря созданию «малой металлургии» миллионы людей в Китае, в том числе в китайской деревне, где находится основная масса трудовых ресурсов страны, ознакомься с азами техники и промышленности. Обогатят свой опыт и сельские кадровые работники, многим из которых в будущем предстоит организовывать в стране промышленное производство. Юдин даже вспомнил, что еще в начале 30-х годов, будучи руководителем ОГИЗ,17 он много занимался изданием популярной литературы, плакатов и листовок, знакомивших малообразованное население с основами техники, техникой безопасности труда и т.п.

В таком духе он вел разговор вплоть до того момента, когда пришел сотрудник Протокольного отдела и пригласил беседовавших занять свои места в приемном зале.

У меня в памяти остались печальные глаза маршала, отражавшие широкую гамму чувств: от тревоги за судьбы своей страны до твердой решимости бороться за ее будущее. Следует отдать должное принципиальности и мужеству этого ветерана китайской революции. На пленуме ЦК КПК в Лушани летом 1959 года он оказался в числе той крайне ограниченной группы китайских руководящих дебелей, которая, жертвуя собой, подняла голос против произвола Мао Цзэдуна и его губительного для страны курса. Трудно сказать, как бы развевались события, если бы маршала и его сподвижников поддержало большинство членов ЦК КПК. Но этого не произошло, и Пэн Дэхуай вместе с другими оказался в опале...

Вспоминая беседу маршала с послом в гостинице «Пекин» уже после того, как стали известны итоги лушаньского пленума, я неоднократно задавал себе вопрос: а зачем Пэн Дэхуаю потребовалась эта беседа? Ведь он заранее знал, что Юдин как посол в любом случае не стал бы критиковать какие бы то ни было действия Председателя ЦК КПК, подпадавшие под рубрику «внутренние дела Китая». Тем более маршал не мог рассчитывать заполучить его в свои союзники. Кстати, сам он в беседе с советским послом каких-либо прямых оценок «трем красным знаменам» тоже не высказывал. Лишь по характеру его вопросов и тону, каким они задавались, можно было понять его отрицательное отношение к «скачку».

Вернее всего, Пэн Дэхуай, готовясь к объяснению с Мао Цзэдуном, хотел себя проверить: не упускает ли он в своем негативном отношении к «скачку» какие-либо важные и полезные для Китая его стороны. Он имел все основания считать, что если бы у «скачка» такие стороны были, то Юдин не преминул бы о них сказать. (Нельзя забывать, что советский посол слыл у китайцев марксистским теоретиком сталинской закалки.) Беседа подтвердила худшие предположения маршала: кроме просветительской роли посол не отметил ничего позитивного в «малой металлургии».

Важной составляющей «большого скачка» была борьба против «слепой веры» в советские технические нормы и правила. Речь шла о получении от имевшихся производственных мощностей такой отдачи, на которую они не были рассчитаны (сверхнормативная загрузка доменных печей, работа на станках в форсированном режиме, нарушение сроков профилактического ремонта и т.п.). Естественно, что это вело к преждевременному износу и порче оборудования, снижению качества продукции.

Там, где работали советские специалисты, они попытались протестовать, однако их протесты игнорировались. Многие из них усматривали в происходящем происки «классовых врагов», о которых им постоянно твердили сами китайцы. Специалисты стали обращаться за помощью в китайские и советские учреждения.

Далеко не всегда им удавалось достучаться в двери нужного начальника. Тем более они не могли получить желаемого ответа. Некоторые, не разбираясь в тонкостях разделения труда в посольстве, зачастую изливали душу любому попадавшемуся им дипломату. Иногда такие исповеди приходилось выслушивать и мне. Самое большее, что в той обстановке могли сделать я и мои товарищи, не имевшие отношения к работе специалистов, – это пересказать разговор руководителю своей группы. Никаких записей мы, конечно, не делали: нам и в голову не приходило, что это может когда-либо потребоваться. А между тем такие записи могли бы весьма пригодиться тем сотрудникам в Дальневосточном отделе, которым летом 1960 года было поручено готовить проект ноты китайской стороне об отзыве из КНР советских специалистов.

Идея отзыва сама по себе не была новой. Советская сторона уже ставила перед китайцами этот вопрос. Теперь он стал более актуальным в связи с тем, что в условиях «большого скачка» советские советники и специалисты оказались в сложном положении. Но нужно ли было делать из этого политическое шоу? Связывать их отъезд на родину с тем, что в Китае они подвергаются идеологической обработке, что за ними ведется слежка и т.п.? Конечно, нет.

В Дальневосточном отделе намерение отозвать советников и специалистов было встречено холодно. Там понимали, что в Китае это однозначно будет расценено как политическое давление. Бумаги на этот счет попытались положить под сукно. Один из заместителей заведующего отделом запер проект ноты со всеми относящимися к нему документами в свой сейф, надеясь, что пройдет время, страсти остынут и что-то может измениться. Но последовал начальственный окрик, и сейф пришлось отпереть...

Против отзыва специалистов решительно высказался новый советский посол С.В. Червоненко, прибывший в Пекин в конце 1959 года. На случай, если решение все же не будет пересмотрено, он предложил компромиссный вариант: провести отзыв специалистов с соблюдением общепризнанных норм международного права, то есть не разрывать действующие контракты, заключенные советскими людьми с китайскими организациями, а откомандировывать специалистов без замены по мере истечения срока действия их контрактов. К сожалению, эти возражения и предложения не были приняты. А жаль, ведь такой вариант давал возможность решить вопрос с минимальными потерями для советско-китайских отношений. Не были учтены и возражения посла против отмены поставок в КНР некоторых ранее обещанных товаров.

После отказа китайцам в атомной бомбе это был второй крупнейший просчет Н.С. Хрущева в отношении Китая. Советский лидер явно намеревался оказать давление на Пекин в условиях, когда Мао Цзэдун своими непродуманными действиями сам загнал себя в угол. Однако избранный Хрущевым метод оказался неудачным и, более того, сыграл на руку недружественным нам силам в Пекине, поскольку не учитывал силу национальных чувств китайцев. Мао не преминул воспользоваться этим, чтобы обеспечить себе поддержку кадров и армии, которая ему была так необходима в обстановке краха политики «трех красных знамен» и обострения отношений с КПСС и Советским Союзом.

Короче говоря, обе стороны зашли слишком далеко, а логика их поведения сделала конфронтацию неизбежной.

ПЕРЕСТРЕЛКА В ГИМАЛАЯХ

В то время, когда наши советники и специалисты упаковывали чемоданы, готовясь к возвращению домой, я находился уже на родине и работал (с начала лета 1959 г.) в Дальневосточном отделе МИД СССР. Как и в посольстве, меня включили в состав внешнеполитической группы. Дел было много, так как в это время шла интенсивная подготовка к поездке советской делегации во главе с Н.С. Хрущевым в Пекин на празднование 10-й годовщины образования КНР. Составлялась куча справок, в основном впрок, на случай, если у руководителя или членов делегации возникнут какие-либо вопросы.

Мне и А.В. Сергиеву было поручено писать внешнеполитический раздел основной справки по Китаю – единственной, которая имела какой-то шанс быть затребованной главой делегации. Руководство отдела предъявляло к ней повышенную требовательность, и мы гордились этим заданием. Правда, когда делегация возвратилась в Москву, пришлось разочароваться: нам сказали, что ни нашу, ни другие справки глава делегации читать не захотел, они так и пролежали в чемодане, в котором их везли из Москвы. Это подтверждало слухи, что конкретных переговоров, по существу, не было, общая дискуссия носила весьма прохладный характер и положительных результатов не дала.

В разгар работы над материалами к визиту советской делегации в Пекин произошло событие, которое еще более осложнило наши отношения с Китаем. В конце августа пришло сообщение о перестрелке на китайско-индийской границе.

В Дальневосточный отдел со всех сторон посыпались запросы и вопросы, а никакой достоверной информации у нас не было. Поскольку китайско-индийские отношения числились за мной, я бросился собирать по крохам все, что могло иметь хоть какое-то отношение к случившемуся, и одновременно стал раскладывать пасьянс из уже известных фактов по принципу: «Кому это выгодно? Кому это невыгодно?» Сколько я ни крутил, ни перекладывал с места на место действующих лиц, у меня получалось, что к числу понесших большой политический ущерб относился СССР, чей руководитель готовился лететь в Вашингтон и Пекин, надеясь добиться улучшения отношений с ними.

Конечно, объективно конфликт сильнее всего ударил по доброму имени его непосредственных участников. Еще недавно Китай и Индия – две крупнейшие азиатские державы – провозгласили «пять принципов» мирного сосуществования, за что им аплодировали на всех континентах. А теперь все менялось. Аура мир несущих у них сразу поблекла. Это, впрочем, мало беспокоило Мао Цзэдуна, который все чаще излагал свое отрицательное отношение к мирному сосуществованию. Зная об этом, а также об ухудшении отношений Китая и Индии, на которую Пекин пытался возложить ответственность за восстание в Тибете и бегство Далай-ламы, логично было думать, что инициатором перестрелки была китайская сторона. В пользу такого предположения говорил и опыт стрельбы в Тайваньском проливе. В 1958 году Пекин стремился поставить Хрущева перед выбором: либо США, либо Китай. А теперь, в 1959 году, этот выбор расширился: либо Индия и США, либо Китай.

Однако неоспоримых доказательств этому не было. Поэтому со своими «домыслами» из дверей ДВО я не выходил, понимая тяжелые последствия, которые могла бы повлечь ошибка в оценке создавшейся ситуации.

Вскоре после начала конфликта заместитель заведующего ДВО К. А. Крутиков был приглашен к Ю.В. Андропову, бывшему тогда заведующим Отделом ЦК КПСС. К.А. Крутиков взял меня с собой в качестве эксперта по китайско-индийским отношениям. Мне пришлось докладывать. Воздерживаясь от догадок и предположений, я подробно изложил все, что мне было достоверно известно как о самом происшествии, так и о связанных с ним обстоятельствах (характер местности, состав населения, история «линии Мак-Маго-на»18 и т.п.). У меня осталось впечатление, что именно такую информацию хотел получить

Ю.В. Андропов. Он очень внимательно слушал, задавал уточняющие вопросы, а в заключение рекомендовал продолжать углубленное изучение проблемы, которая может оставаться актуальной еще продолжительное время.

После этого разговора я с утроенной энергией стал искать специалистов и литературу, содержащую интересовавшие меня сведения. К сожалению, хотя я и обошел несколько научных институтов, обогатить свои познания в той степени, в какой хотелось бы, мне не удалось: то ли у нас в то время не было хороших знатоков этой проблемы, то ли я просто не смог их найти.

Наиболее запоминающаяся встреча у меня состоялась с Ю.Н. Рерихом (сыном известного ученого, путешественника и художника Н.К. Рериха). Незадолго перед этим Юрий Николаевич возвратился из Индии в СССР и стал работать в Институте востоковедения АН СССР. Он подробно рассказал мне о западном участке границы, выразив удивление, что там возникли проблемы. «У местных жителей и путешественников, – говорил он мне, – никогда не возникало неясностей и сомнений на этот счет: к востоку от Ладакха был Китай, а к западу – Индия». При этом собеседник многословно описывал тамошние красоты, которые, по его словам, сами просились на кисть художника. Чувствовалось, что он был влюблен в Гималаи, в Индию, где прожил более 30 лет. К сожалению, на следующий год его не стало.

10 сентября в советской печати было опубликовано официальное Заявление ТАСС по поводу инцидента на китайско-индийской границе. В этом документе подчеркивалось, что СССР находится в дружественных отношениях как с КНР, так и с Индией. Давалось понять, что наша страна будет продолжать линию на ослабление напряженности с США. А в заключение выражалась уверенность, что правительства Китая и Индии урегулируют возникшее недоразумение с учетом взаимных интересов, в духе традиционной дружбы.

По своему существу Заявление ТАСС далеко выходило за рамки документа, определявшего позицию СССР в локальном инциденте в Гималайских горах. Опуская другие аспекты, остановлюсь на том, который затрагивал китайско-советские отношения. В самом деле, согласись СССР поддержать КНР, и он автоматически попадал бы в фарватер китайской политики, нацеленной на то, чтобы торпедировать линию на мирное сосуществование на международной арене и побудить КПСС отказаться от начатых перемен внутри нашей страны. Для китайских аналитиков Заявление ТАСС было еще одним доказательством решимости КПСС неотступно следовать решениям своего XX съезда.

Парадоксально, но факт: именно в 50-е годы, считавшиеся «золотым веком» в советско-китайских отношениях, вызревала эта ссора, которая вылилась в «схватку двух коммунистических гигантов», если прибегнуть к терминологии западной печати того времени.


12 Цит. по Известия. 1956. 2 нояб.

13 Материалы VIII Всекитайского съезда Коммунистической партии Китая. Т. 1. Документы. Пекин: изд-во «Литература на иностранных языках». 1956. С. 197.

14 Примечательно, например, что, когда СССР неожиданно для КНР поддержал Индию в кашмирском вопросе, Китай, к явному удовлетворению Пакистана, не высказал своего одобрения этому шагу советского лидера.

15 Ли Чжисуй. Мао Цзэдун. Записки личного врача. Кн. I. М.: Интер-Дайджест, 1996. С. 318-319.

16 По возвращении в Советский Союз в мае или июне 1959 года я имел беседу с М.В. Зимяниным, который, видимо, хотел поглубже «прощупать» нового сотрудника (раньше мы были знакомы лишь чисто формально). Его интересовало, как я оцениваю происходящее в Китае. Отвечая на его вопросы, я, без ссылки на посла, упомянул, что в посольстве обсуждался вопрос о правильности перевода термина «большой скачок» на русский язык и все пришли к выводу, что перевод точный. М.В. Зимянин со свойственной ему быстротой реакции заметил: «А почему возник такой вопрос? Китайцы точно сформулировали то, чего они хотят: выпрыгнуть из отсталости. Для этого они и совершали революцию. Тут не должно быть сомнений или возражений. Другое дело — как и какими методами это осуществлять».

17 Объединение государственных книжно-журнальных издательств, существовавшее с 1930 по 1949 год.

18 «Линия Мак-Магона» была предложена представителем Великобритании на англо-китайско-тибетской конференции в Симле в 1914 году в качестве границы между Тибетом и Британской Индией от Бирмы до Бутана.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10