Дипломат Брежнев

Скачать книгу

.pdf - облегченный вариант .pdf - образ книги .epub .fb2 .djvu читать on-line

ГЛАВА II

СХВАТКА ГИГАНТОВ

Мое пребывание в СССР между двумя первыми командировками оказалось коротким – чуть больше двух лет. За это время мне удалось познакомиться с особенностями работы в центральном аппарате МИД. Конечно, служба в Москве позволяет более широко смотреть на мир и лучше видеть место страны, которой ты занимаешься, в общей системе международных отношений. Зато в посольстве у дипломата больше возможностей для непосредственных наблюдений за жизнью страны пребывания, для инициативы. Чаще приходится самостоятельно принимать решения (разумеется, в отведенных тебе должностью пределах и не выходя за рамки имеющихся указаний).

Хотя в Москве я пробыл недолго, мне, помимо прочего, довелось прочитать курс лекций по истории внешней политики КНР в Московском государственном институте международных отношений. Тогда еще не существовало стабильного учебника по этому предмету. Подготовка к каждой лекции требовала огромного труда. Приходилось перелопачивать груды документов, первоисточников, справочников, научной литературы. Так что я одновременно учил и учился сам, что мне помогло в дальнейшем. С некоторыми из моих бывших студентов мне позже довелось работать (В.И. Трифонов, К.К. Иванов и др.). Были среди них и студенты социалистических стран Европы, но их судьба сложилась труднее...

Я уже упоминал, что в конце 1959 года в Пекин прибыл новый советский посол С.В. Червоненко. С этого назначения началась его длительная и отнюдь не простая дипломатическая карьера. На первых порах ему, естественно, не хватало профессионализма, зато он был энергичен, обладал завидным упорством и настойчивостью в достижении поставленных целей, большим опытом работы с людьми (до этого он был секретарем ЦК Компартии Украины). Получив новое назначение, он, как водится, стал формировать команду из людей, знавших Китай и желавших работать в Пекине. В 1960 году должность советника-посланника занял Н.Г. Судариков, бывший в свое время у китайцев советником по юридическим вопросам, а с 1956 года являвшийся советником посольства в Пекине. Шел подбор дипломатов среднего и младшего звена. Однажды меня пригласили в Управление кадров и представили С.В. Червоненко, который предложил мне вновь поехать на работу в Пекин в качестве 2-го секретаря. Я согласился и осенью 1961 года с женой и дочкой прибыл в китайскую столицу.

В посольстве я вновь был включен в состав внешнеполитической группы, возглавлявшейся теперь уже Ф.В. Мочульским, с которым мы дружно работали в первый мой приезд. В этой же группе трудились Б.А. Сорокин, В.А. Царенко и другие мои старые знакомые. К тому же теперь мы располагались в новом служебном здании, построенном на месте, где раньше находилась Российская духовная миссия, открытая еще при Петре I.19 В отличие от старого здания в бывшем дипломатическом квартале на улице Дунцзяоминсян, в новом были удобные и достаточно просторные рабочие кабинеты. Да и жили теперь мы в относительно комфортабельных квартирах.

ДРУГОЙ ПЕКИН

Казалось, все должно было бы располагать на благодушный лад. Но вскоре я почувствовал, что мы приехали уже не в тот Пекин, который оставляли в 1959 году. Тогда жители города, как и вся страна, готовились к празднованию 10-летия Народной Республики. Царили энтузиазм, искренняя вера в посулы вождя, который обещал каждому «десять тысяч лет счастья после трех лет упорного труда». Помню, как осенью 1958 года к нам домой приходил с женой мой университетский товарищ Ся Чжунчэн. Оба они с восторгом говорили о прекрасном будущем, которое ждет их страну. Сам Ся по ночам безвозмездно трудился на строительстве здания Всекитайского Собрания Народных Представителей, возводившегося к юбилею методом народной стройки...

Теперь все это было где-то далеко позади. В осенней мгле по городу бродили сумрачные голодные люди.

Ни для кого не было секретом, кто несет ответственность за постигшую страну катастрофу. Игнорирование экономических закономерностей жестоко за себя мстило. Убийственную характеристику учению своего вождя, сами того не сознавая, в «культурную революцию» дали хунвэйбины, обвинившие директора Института экономики АН КНР Сун Ефана в том, что он «пытался подменить идеи Мао Цзэдуна какими-то объективными (sic!) экономическими законами».

По прибытии в Пекин, осмотревшись, я не просто понял, но и почувствовал, словно кожей ощутил, что советско-китайские отношения зашли в острый и затяжной конфликт, причины которого, как мне тогда представлялось, – и для такого мнения были веские основания – коренились во внутриполитическом положении Китая.

В начале 60-х годов Мао Цзэдун переживал, пожалуй, самый тяжелый период со времени «Великого похода». Чтобы сохранить власть, он вынужден был маневрировать. Еще в 1959 году Мао уступил пост Председателя КНР Лю Шаоци. Затем ему пришлось фактически признать провал своих «трех красных знамен» и согласиться на «урегулирование», то есть на фактический пересмотр провозглашенной им политики. Не было слышно, чтобы кто-либо критиковал Мао Цзэдуна, называя его имя, но завуалированной критики было немало. Ходили даже слухи, что на одном из расширенных совещаний, созванных ЦК КПК в 1962 году, он сам выступил с чем-то похожим на самокритику.

Мао Цзэдун, видимо, понимал, что дальше отступать ему некуда, и готовил контрнаступление.

При ограниченности имевшихся в его распоряжении средств особое значение имела советская карта, которую он разыгрывал активно и весьма расчетливо. Споры и искусственное нагнетание напряженности в отношениях с КПСС и Советским Союзом давали ему возможность отвлекать внимание от внутренних провалов, записывать в число «контрреволюционеров» и «пособников советского ревизионизма» любого недовольного или просто критически мыслящего китайца, а заодно исподволь формировать свою идейно-политическую платформу, пригодную как для внутреннего потребления, так и для идеологического обоснования поворота во внешней политике.

Разыгрывание советской карты привлекало Пекин и тем, что оно не было сопряжено с угрозой для безопасности Китая. Использование Советским Союзом военных средств для решения идеологических споров полностью исключалось. В условиях обострения отношений Китая с СССР трудно было ожидать – без особых на то причин – и военного давления на КНР со стороны США. Более того, увеличение расхождений с СССР открывало перспективу позитивных перемен в китайско-американских отношениях, без которых Китаю трудно было рассчитывать на обеспечение себе роли великой державы в мировом сообществе.

ВСТРЕЧА МАО ЦЗЭДУНА С СОВЕТСКИМ ПОСЛОМ 23 ФЕВРАЛЯ 1963 Г.

«БОЛЬШАЯ ПОЛЕМИКА»

Объективно КПСС не была заинтересована в разрастании полемики с КПК. Наоборот, полемика ставила ее в сложное положение. Отвечать на пропагандистские наскоки китайской стороны означало идти на расширение ненужной Москве ссоры. Молчание же могло дезориентировать нашу партию и зарубежных друзей, которые восприняли бы это как признак слабости позиций КПСС. Отсюда – неоднократные предложения советской стороны о прекращении полемики. Однако все такие попытки заканчивались с нулевым результатом.

В 1963 году советско-китайские споры поднялись на новый виток, перейдя в стадию, на которой платформе XX съезда КПСС уже прямо и открыто была противопоставлена платформа ЦК КПК. Поскольку это был, пожалуй, решающий момент в развертывании идеологической баталии, которую сами китайцы стали именовать «большой полемикой», стоит подробнее остановиться на том, как это происходило.

С.В. Червоненко любезно согласился помочь мне восстановить в памяти события того времени и разрешил опубликовать, в частности, свой рассказ о встрече с Мао Цзэдуном 23 февраля 1963 г., за что, разумеется, я ему весьма благодарен.

За три-четыре дня до встречи Мао с советским послом «Жэньминь жибао» начала перепечатывать материалы «Правды» и других зарубежных коммунистических изданий с критикой позиций китайского руководства. Под эти материалы, включавшие и выступления Н.С Хрущева, газета ежедневно отводила от двух до трех полос китайского (более экономного) текста. Это уже само по себе свидетельствовало о серьезности вынашиваемого Пекином замысла.

21 февраля ЦК КПСС направил ЦК КПК письмо, в котором вновь предлагалось, чтобы в интересах обеих сторон и других партий КПСС и КПК прекратили публичную полемику. Такой поворот явно не устраивал Мао Цзэдуна. Начавшиеся публикации в китайской печати зарубежных материалов с критикой руководства КПК не прекратились. Китайская сторона создавала ситуацию, при которой она имела бы право на ответ.

Более того, Мао предпринял встречный ход. Поздно вечером 23 февраля он пригласил советского посла на беседу. Вспоминая о ней, посол заметил, что за время работы в Китае он неоднократно встречался с Председателем ЦК КПК по инициативе той или другой стороны. Как правило, эти встречи происходили тогда, когда надо было обсудить вопрос особой важности. Если из Москвы приходило указание встретиться с Мао, но предмет разговора этого не заслуживал, то СВ. Червоненко просил приема у кого-либо из вторых лиц в китайском руководстве. На этот раз приглашение поступило от самого Мао Цзэдуна, и поэтому подобного вопроса не возникало.

В 23 часа посол прибыл в Чжуннаньхай. Его провели в личные покои Мао Цзэдуна. СВ. Червоненко увидел следующую картину: на кровати лежал Мао, как если бы он был болен, в головах у него сидел Лю Шаоци, в ногах – Чжоу Эньлай. Посла и других лиц, присутствовавших на беседе, посадили напротив кровати посредине.

Мао Цзэдун сказал, что хотел бы обсудить с послом вопрос о состоянии советско-китайских отношений. Они, китайцы, уверял он, уделяют большое внимание отношениям как: между нашими странами, так и между партиями. На некоторых направлениях имеется определенное продвижение, но на других достигнуть взаимопонимания не удается.

Китайские руководители, продолжал Мао, часто обмениваются между собой мнениями о внутренней и внешней политике КПСС и Советского Союза. Ваша внутренняя политика, говорил Председатель ЦК КПК, является вашим внутренним делом, но нас беспокоят международные дела. В мире многие народы, которые еще не встали на социалистический путь, испытывают значительные трудности в развитии своей экономики. В то же время империалистические государства эксплуатируют страны «третьего мира». Они не только наживаются, создают благоприятные условия для собственного экономического развития, но и наращивают свою военную мощь, что не может не беспокоить социалистические страны. Китайские руководители считают, что Советский Союз, который располагает немалыми возможностями, мог бы уделить больше внимания поддержке народов в их национально-освободительной борьбе.

Затем Мао заговорил об охлаждении отношений между КНР и СССР. По его словам, возникли вопросы, которые не должны были бы возникать: отношение к китайско-индийскому конфликту, невыполнение советской стороной достигнутых соглашений о поставках оборудования, некоторые публичные выступления советских руководителей и печати. В то же время в своей политике СССР уделяет много внимания западным странам (последнее звучало как упрек в утрате классового подхода).

Посол старался убедить китайских собеседников, что дело обстоит иначе. Он подчеркивал, что КПСС воспитывает советский народ в духе дружбы с китайским народом. Товарищ Мао Цзэдун, говорил С.В. Червоненко, мог бы сам в этом убедиться, посетив нашу страну (его уже неоднократно приглашало советское руководство). «Вы, – продолжал посол, – давно не были в СССР, сейчас могли бы сами определить те места, которые хотели бы посетить. Тогда у Вас будет возможность собственными глазами увидеть, как советский народ относится к китайскому народу».

Касаясь отношений между КПСС и КПК, С.В. Червоненко сказал, что не надо допускать, чтобы вопросы накапливались. Их необходимо своевременно решать между Политбюро Центральных Комитетов обеих партий.

Беседа длилась около трех часов. Лю Шаоци и Чжоу Эньлай больше молчали и лишь иногда репликами поддерживали высказывания Мао. В конце беседы посол, как принято, пообещал доложить ее содержание руководству КПСС

Едва Червоненко вернулся, как в посольство позвонил сотрудник аппарата ЦК КПК Янь Мин-фу, который передал ему просьбу Мао Цзэдуна дать согласие на публикацию сообщения о состоявшейся встрече. Председателю ЦК КПК зачем-то это потребовалось.

Посол позвонил в Москву М.А. Суслову, проинформировал о беседе и попросил совета, как ему следует ответить на просьбу Мао Цзэдуна. Суслов сказал, чтобы посол постарался переговорить на эту тему с Н.С Хрущевым. В Пекине было уже 3 часа ночи, а в Москве – поздний вечер. Червоненко застал Первого секретаря ЦК КПСС на даче. Хрущев спросил, что думает посол о публикации. Тот ответил, что не видит оснований возражать против нее. Советский руководитель попросил посла передать привет Мао Цзэдуну и сказал, чтобы посол дал согласие на публикацию.

На следующий день китайские центральные газеты на первых полосах под заголовками, набранными крупными иероглифами, сообщали, что Председатель ЦК КПК Мао Цзэдун принял советского посла и имел с ним «сердечную беседу» и что на беседе присутствовали Лю Шаоци и Чжоу Эньлай, а также член ЦК КПК У Сюцюань.

Я спросил у посла: зачем, по его мнению, Мао Цзэдуну потребовался маскарад с разыгрыванием из себя больного человека? Ведь, по свидетельству его личного врача, в тот вечер Мао был совершенно здоров, но перед встречей с советским послом стал репетировать роль больного старца, готовившегося к «встрече с К. Марксом» (врач Ли Чжисуй в своих мемуарах пишет, что Мао якобы хотел проверить, как советское руководство отнеслось бы к его уходу из жизни20).

По словам С.В. Червоненко, Мао отнюдь не произвел на него впечатление тяжело больного старца. Временами, когда Председатель увлекался, он вообще выглядел вполне здоровым человеком. Посол счел, что китайскому лидеру, видимо, немного нездоровится и врачи на всякий случай порекомендовали ему постельный режим, создав тем самым некоторые неудобства протокольного характера.

В политическом плане встреча запомнилась послу тем, что она предшествовала публикации в китайской печати серии статей, формально посвященных критике «ревизионизма» компартий ряда третьих стран (Франции, Италии и др.). Это было как бы предупреждением всему коммунистическому движению: кто встанет на сторону КПСС, тот будет подвергнут острой критике со стороны КПК (такой прием по-китайски называется «бить зайца и показывать это обезьяне»). Тем самым готовилась почва для главного действия – выступления КПК со своей особой платформой, противостоящей XX съезду КПСС и решениям московских совещаний коммунистических и рабочих партий 1957 и 1960 годов. Эта платформа, известная под названием «Предложение о генеральной линии международного коммунистического движения» (сокращенно ее называли «25 пунктов»), была оформлена в виде письма ЦК КПК в адрес ЦК КПСС от 14 июня 1963 г.

По ходу нашей беседы с С.В. Червоненко он вспомнил и о другой встрече с Мао Цзэдуном, на которой обсуждался вновь обострившийся конфликт между КНР и Индией. Тогда Мао по своей инициативе вдруг стал давать характеристики членам китайского руководства. Особо запомнилось послу, что, говоря о Дэн Сяопине, Мао сказал: «Это – будущее Китая».

Лю Шаоци у изголовья Мао Цзэдуна, Чжоу Эньлай у его ног, хвалебные высказывания о Дэн Сяопине – все это выглядело, а в определенной степени и было демонстрацией «единства» китайского руководства в критический момент противостояния КПК и КПСС. Однако последующие события показали, что смысл происходившего этим не ограничивался. Как расчетливый политик, Мао Цзэдун создавал дымовую завесу, под прикрытием которой готовилась расправа над теми, кого Председатель ЦК КПК считал своими противниками. В этом кроется одна из причин того, что даже такие опытные политические деятели, как Лю Шаоци и Дэн Сяопин, проглядели подготовку массированного удара, нанесенного по ним в «культурную революцию». Ни тот ни другой вовремя не разгадали, что важнейшая политическая функция демонстративно-враждебного отношения к КПСС и СССР состояла в том, чтобы служить орудием борьбы Мао Цзэдуна за устранение потенциальных противников и упрочение своей власти.

Параллельно со всем этим «большая полемика» должна была решать важные, с точки зрения Мао и его сторонников, задачи, касающиеся Советского Союза. Во-первых, скомпрометировать КПСС и продемонстрировать ее несостоятельность как лидера левых сил в мире. Во-вторых, оказывать политическое давление на советскую сторону и ставить ее в оборонительное положение. И последнее по месту, но не по значению: поощрять неосталинистские тенденции внутри СССР и срывать курс на разрядку на линии Восток–Запад.

Закономерен в этой связи вопрос: а какую роль играл китайский фактор во внутриполитической жизни СССР? Мне, наблюдавшему за развитием советско-китайских отношений преимущественно из Пекина, трудно дать достаточно полный ответ на этот вопрос.

Из того, что приходилось слышать в то время, а позднее читать в мемуарной литературе (особую ценность в этом отношении представляет книга A.M. Агентова-Александрова «От Коллонтай до Горбачева»), было видно, что в советских верхах не было единства в оценке китайских дел и предпринимались попытки использования китайской карты во внутриполитической борьбе. Ухудшение отношений с Китаем фигурировало, в частности, среди претензий к Н.С. Хрущеву. Ссылками на китайцев порой подкреплялись и призывы вернуться к жесткой линии внутри страны и на международной арене.

Однако в целом во внутриполитической жизни СССР китайский вопрос никогда не играл той гипертрофированной роли, которую Мао Цзэдун отводил в китайской внутренней политике вражде с КПСС. К тому же влияние Пекина на наши дела ослабляли сами китайские лидеры и китайская печать своими назойливыми заявлениями, неприемлемыми для советской общественности, по вопросам войны и мира, мирного сосуществования, атомного оружия, материального стимулирования, а также относительно советско-китайской границы.

Стратегия, которую разрабатывал Мао Цзэдун с середины 50-х годов, сосредоточивалась на нем самом, на укреплении его собственной власти и на собственном возвеличивании. Будучи оторванной от нужд народа, реальных потребностей экономики, культуры, социальной жизни, она не имела перспектив. Зато в тактическом плане он зачастую переигрывал как внутренних, так и внешних своих противников. Наблюдая за развитием «большой полемики» и в известном смысле участвуя в ней, мы в посольстве не могли не обращать внимания на тщательную отработку акций, предпринимавшихся КПК, их спланированность и продуманность. Было видно, что полемические публикации китайцев готовились высококвалифицированными специалистами, которые мобилизовывали большой фактический материал, проявляли знание классиков марксизма-ленинизма и умело использовали их работы для обоснования «идей Мао Цзэдуна».

Москва же часто действовала по принципу пожарной команды: принимались меры борьбы с огнем, когда уже полыхало. После очередного «хода» Пекина у нас начинали думать, какой «дать отпор», как «разоблачить» и т.п. Конечно, мне не все было известно, но, судя по тому, что я знал и – главное – что наблюдал, у нас не было хорошо обоснованного, перспективного плана, который четко, на несколько ходов вперед, определял бы реально достижимые цели политики и тактические шаги в отношении КПК и КНР, в том числе и конструктивного плана. Отсюда – мы нередко утрачивали инициативу, а порой даже шли на поводу у китайцев, сознательно и расчетливо втягивавших нас в ненужные нам споры и ссоры. Вероятно, в немалой степени это определялось импульсивностью характера Н.С. Хрущева, а также и обострившимся соперничеством в советском руководстве. Складывалось даже впечатление, будто кто-то сознательно подзуживал его, чтобы потом обвинить в некорректном поведении в отношении китайцев.

Публикация китайских «25 пунктов» опрокинула последние надежды на достижение компромиссных решений по существу спорных проблем (мирное сосуществование в идеологической сфере исключено, твердили ортодоксы). Теперь исчезала и возможность договоренности хотя бы о временном приглушении полемики, которое позволило бы Москве и Пекину немного поостыть, осмотреться и спокойно оценить ситуацию в свете собственных национальных интересов.

За «25 пунктами» последовали восемь совместных статей «Жэньминь жибао» и «Хунци», подробнейшим образом в духе этих «пунктов» излагавших позиции КПК по актуальным проблемам мирового развития. Публикация каждой из статей подавалась в Китае как событие всемирно-исторического значения. Накануне каждую статью в обрамлении бравурной музыки в 8 часов вечера зачитывали по «совместной программе китайского радио»,21 подобно сводкам боевых действий. В китайской печати проскальзывали намеки на то, что автором или, по крайней мере, редактором этих статей был лично Председатель ЦК КПК. Эти статьи задавали тон всей китайской пропаганде.

По поводу развернутой руководством КПК «большой полемики» следует, однако, сказать, что в теоретическом отношении она оказалась пустышкой: ни одной плодотворной идеи она не родила. В основном дело свелось к нападкам Пекина на решения XX–XXII съездов КПСС, обвинениям ее в «ревизионизме», а также к стремлению советской партии доказать свою ортодоксальность и «догматизм» КПК. «Большая полемика» не будила мысль, а, наоборот, скорее сковывала теоретические поиски марксистских идеологов. В этом смысле ее можно назвать одной из предтечей «застоя».

ОКТЯБРЬСКИЙ ПЛЕНУМ ЦК КПСС 1964 ГОДА И ВИЗИТ КИТАЙСКОЙ ДЕЛЕГАЦИИ В МОСКВУ

В тот октябрьский вечер мы с женой были на званом обеде в одном из посольств. В разгар приема ко мне подходит хозяин вечера и говорит, что меня срочно просят позвонить в наше посольство. Было ясно, что произошло что-то из ряда вон выходящее. Такие звонки бывают только в экстремальных ситуациях. Дежурный посольства сообщил, что меня срочно хочет видеть посол. Значит, что-то случилось. Но что?

Когда я вошел в кабинет С.В. Червоненко, там находился секретарь парткома советник Г.А. Ганшин. Посол молча дал мне прочитать полученную из Москвы шифровку, в которой кратко и без каких-либо пояснений сообщалось об освобождении Н.С. Хрущева от всех постов. Посольству поручалось незамедлительно проинформировать об этом ЦК КПК.

С.В. Червоненко сказал, что он уже поручил сотруднику Протокольного отдела запросить срочную встречу в ЦК КПК и что я должен его сопровождать.

Посол был принят членом ЦК КПК У Сюцюанем, который тогда фактически возглавлял Управление по связям с иностранными партиями. Выслушав сообщение, У Сюцюань, как это и положено в таких случаях, обещал немедленно информировать руководство КПК, воздержавшись от каких-либо собственных комментариев. Однако полностью скрыть свои мысли он не смог. Его, если можно так выразиться, «выдал случай». По окончании беседы (а она длилась всего несколько минут) У Сюцюань вышел из здания проводить посла. Но неожиданно забарахлила автомашина, на которой мы приехали. Нам пришлось подождать минут пять, пока водитель ее исправлял. И вот тут У Сюцюань заметил: «У вас в России говорят, что если бьется посуда, то это к счастью. Может быть, на этот раз к счастью сломалась машина?»

Хотя каламбур был не самым удачным, но политический настрой собеседника отразил достаточно четко: у него была надежда, что перемены в Москве приведут к устранению вражды в советско-китайских отношениях.

Впрочем, поведение У Сюцюаня оставило и у С.В. Червоненко, и у меня впечатление, что в ЦК КПК уже было известно об отставке Н.С Хрущева еще до нашего приезда. Неужели китайское посольство в Москве каким-то образом узнало о происходивших там событиях раньше, чем советское посольство в Пекине получило указание проинформировать об этом китайских руководителей?

Впрочем, это был не единственный вопрос, возникший в те дни. Странный демарш предпринял Мао Цзэдун в конце пребывания в Пекине в первой декаде октября советской делегации во главе с кандидатом в члены Президиума ЦК КПСС, председателем ВЦСПС В.В. Гришиным, которая участвовала в праздновании 15-й годовщины образования КНР. На прощальном обеде, устроенном китайскими властями в честь иностранных делегаций, в зале неожиданно появился Мао Цзэдун, поддерживаемый двумя китаянками. Не снимая габардинового плаща, он поднялся на сцену, к нему стали подходить, поздравлять и чокаться главы иностранных делегаций.

Сотрудник Протокольного отдела пригласил подняться на сцену и В.В. Гришина, сидевшего за первым столом вместе с высшими китайскими руководителями. Мао Цзэдун взял его руку и долго ее тряс, приговаривая: «Все будет хорошо, наши народы будут вместе». На замечание главы советской делегации, что не надо откладывать улучшение советско-китайских отношений на будущее, Мао не отвечал, будто не слышал его, и продолжал трясти В.В. Гришину руку, повторяя, что все будет хорошо. Эта сцена продолжалась около 10 минут. То же повторилось и с советским послом.

Приехав в посольство, В.В. Гришин рассказал обо всем этом в своем выступлении перед дипломатическим составом. Разгадать такое поведение Председателя ЦК КПК никто не мог, тем более что все это происходило вслед за его скандальным заявлением в беседе с японскими социалистами о «захвате» Советским Союзом Курильских островов, «Внешней Монголии» (МНР), восточноевропейских стран и т.д. Этим заявлением, которое далеко выходило за рамки идеологической полемики и носило откровенно враждебный характер по отношению к нашему государству и нашему народу, он демонстративно выставлял себя недругом СССР и отрезал себе пути к примирению. А тут вдруг затяжные рукопожатия и обещания, что наши народы непременно будут вместе.

Не менее загадочным был и тот факт, что буквально на следующий день после завершения октябрьского пленума ЦК КПСС на полигоне Лобнор был осуществлен взрыв первой китайской атомной бомбы. Что это? Случайное совпадение? Число вопросов росло, а вразумительных ответов не было.

Не имея практически никакой ориентировки, посольство оказалось в исключительно трудном положении. Покинуть Пекин и вылететь в Москву посол не мог. Он договорился с Москвой о том, что пошлет дипломатического сотрудника посольства в Иркутск для получения информации от участника октябрьского пленума ЦК КПСС С.Н. Щетинина.

Такое поручение было дано мне.

Когда я прибыл в Иркутск и уже повстречался со Щетининым, мне неожиданно сообщили, что из Отдела ЦК поступило указание направить меня в Москву. Там со мной беседовал К.В. Русаков, бывший тогда заместителем заведующего Отделом

ЦК. Были встречи и с некоторыми другими работниками. О самом пленуме я узнал мало нового: информация, полученная от С.Н. Щетинина, была достаточно полной. Зато очень важно было услышать от одного из активных участников подготовки октябрьских событий в Москве, что они поднимали документы и убедились в конструктивной позиции С.В. Червоненко по «трудным» вопросам советско-китайских отношений (стали известными его возражения против отзыва специалистов и советников, против отказа в поставках обещанного оборудования и др.). В связи с этим мне поручалось передать послу, что к нему претензий не имеется.

В московских коридорах власти явно витала идея о необходимости предпринять инициативные шаги для улучшения советско-китайских отношений. В прямой и откровенной форме никто об этом не говорил, но такой вывод нетрудно было сделать из вопросов, которые мне задавались, рассуждений и реплик собеседников, из всей логики происходившего. Хотя, как мне показалось, в Москве у многих не было (и это подтвердилось дальнейшим ходом событий) полного понимания действительного положения дел в Китае, его реальных интересов и замыслов высшего китайского руководства. Нередко все застилали наивные идеологические догмы: мол, обе партии – КПСС и КПК – являются коммунистическими и поэтому ничто не может помешать их представителям сесть за один стол, откровенно поговорить, в чем-то уступить друг другу, если надо – извиниться за грубости Н.С. Хрущева и по-товарищески договориться о восстановлении дружбы.

Надо подчеркнуть, что у советской стороны больших проблем тут действительно не было.

Улучшение советско-китайских отношений отвечало бы интересам Советского государства, укрепляло позиции нового руководства и нашло бы широкую поддержку в обществе, причем как среди сторонников линии XX съезда, которые рассчитывали на смягчение противодействия ей со стороны КПК, так и среди тех, кто тосковал по сталинским временам, возвращению которых могло бы, по их расчетам, содействовать сближение КПСС с Мао Цзэдуном и его последователями.

Немаловажное значение имело то обстоятельство, что советские руководители к тому времени сумели освободиться от груза наиболее одиозных ошибок прошлого. Раскритиковав в свое время культ личности, они сбросили с себя тяжелое сталинское наследие репрессий, тоталитаризма и пр., а теперь отмежевались и от «волюнтаристских» ошибок Н.С. Хрущева («застойных» болячек они еще не приобрели). Это давало им такую свободу маневра, о которой китайские руководители не могли и мечтать.

У китайцев дело обстояло сложнее.

Конечно, от восстановления добрососедских, дружеских отношений с СССР в не меньшей степени выиграл бы и Китай. Ведь не надо забывать, что все это происходило в условиях, когда эта страна едва оправилась от экономических потрясений, вызванных экспериментированием с «тремя красными знаменами», а у ее южных границ вслед за «тонкинским инцидентом», произошедшим в августе 1964 года, стремительно расширялась агрессия США против Вьетнама.

Однако у Мао Цзэдуна и его сторонников были причины для иного подхода, которые представлялись им более вескими. Если в СССР очередной виток борьбы за власть уже завершился и ситуация стабилизировалась, то в Китае, наоборот, дело шло к новой, еще более жесткой схватке. На чью чашу весов будет давить примирение? Мао явно опасался, что в выигрыше окажутся как раз те силы, которые он хотел бы убрать с политической арены.

Пожалуй, единственное, на что был готов в той обстановке китайский руководитель, – это принять капитуляцию от нового советского руководства. Но такая надежда была тщетной. Пока я был в Иркутске и Москве, С.В. Червоненко в ходе встречи с Мао Цзэдуном в соответствии с полученным указанием проинформировал его об обстоятельствах снятия Хрущева, разъяснил Председателю ЦК КПК, что в международных делах курс КПСС меняться не будет. Мао настаивал на том, что отстранение Хрущева будет иметь какое-то значение лишь в том случае, если за ним последует изменение не только внутренней, но и внешней политики Советского Союза. Посол, естественно, отстаивал ту точку зрения, которая содержалась в полученных им указаниях.

Да, формально в устранении Н.С. Хрущева можно было усматривать победу пекинского лидера. Но Мао Цзэдун не мог не понимать, что победа может оказаться пирровой: октябрьский пленум не только убрал могущественного соперника, но и создал прецедент решения вопроса о лидере, допускающем крупные ошибки в своей политике и теряющем доверие партийной элиты. К тому же вместе с Н.С. Хрущевым исчезла и мишень, целясь в которую было сподручно стрелять по «ревизионистским» идеологическим установкам и политическим противникам не только вне, но и внутри Китая.

Объективно дело складывалось таким образом, как будто теперь наступила очередь Пекина производить серьезную корректировку курса, которая не могла быть осуществлена без обновления высшего руководства. И речь здесь идет не о делении лидеров на «плохих» и «хороших». История давно уже доказала, что для решения встающей перед обществом качественно новой задачи, как правило, требуется новый лидер, новый «герой». Трудно, а часто и невозможно найти личность, которая с одинаковым успехом могла бы, например, возглавить победоносную вооруженную борьбу крестьянских масс и строить современную экономику, базирующуюся на последних достижениях научно-технического прогресса. В каждом из этих случаев требуются свои знания, свой специфический опыт и, не побоюсь этого слова, свой талант. Применительно к Китаю эту мысль можно сформулировать так: в одних исторических условиях ему был нужен Мао Цзэдун, в других – Дэн Сяопин.

Но уступать ни Дэн Сяопину, ни Лю Шаоци, ни кому-либо другому и отказываться от своих претензий на лидерство в коммунистическом мире Мао Цзэдун отнюдь не намеревался. Наоборот, он, как уже отмечалось, готовился к контратаке. Этому подчинялась вся его внутренняя и внешняя политика, этим определялось и его отношение к шагам, предпринимавшимся КПСС после снятия Н.С. Хрущева.

В конце ноября - начале декабря мною была подготовлена аналитическая записка, которая показывала, что материалы официальной китайской печати, к сожалению, не дают оснований для ожидания позитивных перемен в подходе высшего руководства КПК к КПСС в свете итогов октябрьского пленума. Посол обратил серьезное внимание на этот документ и направил его для информации высоким адресатам. Конечно, сейчас вывод, сделанный в записке, выглядит само собой разумеющимся, особенно с учетом последовавшей «культурной революции». Тогда же подводная часть айсберга скрывала в себе много неизвестного. Поэтому неудивительно, что даже внутри нашего посольства порой возникали споры, в ходе которых высказывались различные, иногда диаметрально противоположные оценки ситуации.

Все мы, безусловно, были едины в желании видеть улучшение советско-китайских отношений. Разногласия вызывали главным образом два вопроса: реально ли это в нынешней внутриполитической обстановке в Китае? Если да, то будет ли для нас приемлема цена, которую запросит за это китайское руководство? Подавляющее большинство дипломатов давало на них отрицательный ответ, исходя из вышеприведенной оценки позиции Мао Цзэдуна и из убежденности в том, что и после снятия Хрущева ЦК КПСС сохранит приверженность линии XX съезда.

Однако некоторые коллеги были не вполне с этим согласны и даже утверждали, будто посольство излишне сгущает краски в оценке ситуации в Китае. В обоснование такого утверждения делались ссылки на материалы, которые по просьбе московских организаций направлялись в Центр для использования в полемике в виде комментариев к наиболее крупным пропагандистским выступлениям китайской стороны и рекомендаций, как лучше парировать тот или иной используемый в них тезис. Когда дискуссия по этим вопросам развернулась на одном из партийных собраний, выяснилось, что споры в значительной мере объяснялись недостаточным знанием частью сотрудников того, как посольство информирует Москву. В связи с этим было проведено второе собрание, специально посвященное этому вопросу, на котором выступил посол, подробно ознакомивший присутствовавших с совокупностью информационных материалов, подготовленных в посольстве. Это сняло большую часть вопросов, на остальные же (относившиеся к категории прогнозов) ответы дала жизнь (отрицательная реакция китайской стороны на советские шаги).

Первой и, к сожалению, неудачной советской инициативой было приглашение партийно-правительственной делегации КНР в Москву для участия в праздновании 47-й годовщины Великой Октябрьской революции. Чжоу Эньлай информировал посла СВ. Червоненко о принятии приглашения китайской стороной. Он же и возглавил делегацию. В состав делегации входили член Политбюро ЦК КПК, заместитель премьера Госсовета КНР, маршал Хэ Лун, кандидат в члены Политбюро Кан Шэн, заместители министра иностранных дел КНР Лю Сяо и Цяо Гуаньхуа, заместитель начальника управления ЦК КПК У Сюцюань и китайский посол в Москве Пань Цзыли. Примечательно, что в делегацию не были включены такие строптивые, с точки зрения Мао Цзэдуна, деятели, как Лю Шаоци, Чжу Дэ и Дэн Сяопин.

Мне довелось присутствовать на беседах по этому вопросу. Формально все шло своим чередом. Настораживали, однако, нервозность и необычно высокомерный тон Чжоу Эньлая, который не предвещал ничего хорошего. Вначале я не мог объяснить причину такого необычного поведения Чжоу. Лишь позднее, поразмыслив, пришел к заключению, что премьер понимал, на какое заведомо обреченное дело его посылают.

С китайской делегацией в Москве встречались практически все высшие руководители КПСС и Советского Союза. Как стало известно позднее, разговор был жесткий. Гости требовали от руководства КПСС невозможного: дезавуировать решения XXII съезда КПСС и отказаться от принятой на нем Программы,22 то есть полной идейно-политической капитуляции. Китайские газеты потом жаловались, что в ходе бесед в Москве китайской делегации было прямо сказано, что никаких отступлений от внешнеполитической линии, проводившейся при Н.С. Хрущеве, не будет. Другими словами, проявляя готовность далеко пойти навстречу китайской стороне, руководство КПСС, тем не менее, по-прежнему будет выступать за мир и мирное сосуществование, разрядку напряженности, исходить из возможности предотвращения новой мировой войны.

Пребывание китайской делегации в Москве неожиданно закончилось скандалом, который, надо признать, отнюдь не делал чести советской стороне. Его в следующих словах описал A.M. Александров-Агентов, помощник Л.И. Брежнева по внешнеполитическим вопросам:

«...Дальнейшие попытки найти общий язык рухнули после нелепого случая или же под влиянием военной верхушки, разозленной на китайцев. Так или иначе, но во время праздничного банкета в Кремле к китайскому премьеру подошел крепко подвыпивший министр обороны маршал

Малиновский и во всеуслышание заявил: «Ну вот, мы свое дело сделали – выбросили... Хрущева. Теперь и вы вышвырните... Мао, и тогда дела у нас пойдут».23

Чжоу Эньлай выразил возмущение. Вскоре китайская делегация улетела в Пекин.

В знак благодарности за проявленную преданность Мао Цзэдун лично прибыл встречать Чжоу Эньлая на аэродром. К этому времени там уже находились и мы – группа дипломатов советского посольства и несколько членов семей с цветами для членов делегации. Мы, разумеется, еще понятия не имели о случившемся в Москве и были весьма удивлены появлением Председателя ЦК КПК.

Жена одного из советников посольства преподнесла букет цветов подъехавшему Мао Цзэдуну. Он взял букет, осмотрел его, затем бросил взгляд на того, кто ему подарил, и вдруг сказал по-английски: «Thank you».24 Отойдя еще шага на два-три, повернулся назад и добавил: «Very much»,25 после чего пошел к подрулившему самолету. Вот так, знайте, на каком языке мы теперь разговариваем!

На этот раз Мао Цзэдун действительно выглядел больным человеком, казалось даже, что он находится в прострации. Конечно, мы знали о его распорядке дня: днем он отдыхал, ночью – бодрствовал. На аэродром он прибыл в часы, когда обычно спал. Но все же, глядя на него, трудно было представить, что Мао Цзэдун не только проживет после этого еще 12 лет, но и проведет беспрецедентную по масштабам и политической остроте кампанию под названием «культурная революция», взбудоражившую самую многолюдную в мире страну.

ВСТРЕЧА А.Н. КОСЫГИНА С МАО ЦЗЭДУНОМ

Несмотря на неудачу ноябрьских переговоров в Москве, наше руководство не отказалось от попыток использовать устранение от власти Н.С. Хрущева для нормализации советско-китайских отношений.

В конце декабря Советское правительство поддержало предложение о созыве всемирного совещания «для обсуждения вопроса о полном запрещении и полном уничтожении ядерного оружия», с которым выступило правительство КНР на следующий день после взрыва первой китайской атомной бомбы. Заявление правительства КНР на этот счет во многом носило пропагандистский характер и вызывало в различных столицах много скепсиса и вопросов. Поддержка Москвы прибавляла весу китайской акции и продемонстрировала готовность СССР иметь дело с Китаем как равноправным членом атомного клуба.

После того, что произошло на ноябрьских переговорах, наиболее логичным шагом была бы встреча кого-либо из советского руководства с Мао Цзэдуном. Хорошим поводом для этого послужила поездка во Вьетнам Председателя Совета Министров СССР А.Н. Косыгина, который сделал специальную остановку в Пекине. Поскольку в памяти еще было свежо воспоминание о ноябрьском инциденте, хозяин Чжуннаньхая не отказал себе в удовольствии для начала напомнить гостю, что он прибыл в Каноссу, заставив его чуть ли не час дожидаться намеченной встречи у порога своего дома. Едва беседа окончилась, ее основное содержание было передано по японскому радио: китайцы, близкие к Мао люди, беспокоились, как бы их кто не заподозрил в договоренности об улучшении отношений с СССР.

Как рассказывали участвовавшие во встрече товарищи (я на ней не присутствовал), переговоры шли трудно. Центральной темой стало оказание помощи Вьетнаму в отражении американской агрессии. Китайцы были не против продолжения переброски наших военных поставок Вьетнаму по китайским железным дорогам: заменить Советский Союз они тут были не в состоянии, да и американцам полезно было помнить хотя и об ограниченном, но реальном военном сотрудничестве Китая с СССР. На качественное же расширение такого сотрудничества китайские лидеры не соглашались. Их логика, как мне представляется, была такова: Вьетнам, как и весь Индокитай, находится в зоне интересов КНР и, стало быть, Пекин должен сохранять за собой решающее слово. Если же помощь СССР станет определяющей, то он и будет контролировать ситуацию, что для них, китайцев, неприемлемо.

Не принесло положительных результатов и обсуждение других вопросов. Встреча с Мао оказалась полезной в том смысле, что она продемонстрировала последовательность курса СССР на нормализацию отношений с Китаем. Важно было и то, что беседа дала возможность одному из ведущих членов нового советского руководства лично убедиться в том, насколько тяжелой была в тот момент ситуация в советско-китайских отношениях и как много усилий потребуется для их нормализации.

Возвратившись в Москву, 26 февраля Председатель Совмина СССР выступил по Центральному телевидению. Касаясь отношений с Китаем, он, в частности, заявил:

«Мы отдаем себе отчет в том, что есть и такие различия во мнениях, которые связаны с определенными особенностями исторического развития стран, спецификой развития на различных этапах. Нельзя не учитывать этих различий, вытекающих из конкретно-исторической обстановки в каждой стране, национальных особенностей, национальной самобытности».26

В конкретных условиях того времени эти слова прозвучали как призыв к китайскому руководству, несмотря на разногласия, не преодоленные в ходе встреч в Пекине, искать пути урегулирования отношений.

Однако заявление А.Н. Косыгина имело и более широкий смысл. В нем, по существу, формулировался один из основополагающих принципов, которыми СССР и Китай, по мнению главы Советского правительства, должны были бы руководствоваться с самого начала: каждый вправе иметь свое мнение, и ни Москве, ни Пекину не следует рассматривать это как проявление недружелюбия, а тем более враждебности к себе.27

У таких гигантов, как Россия и Китай, не может быть абсолютно идентичной политики. Однако при любых расхождениях в их собственных интересах следует оставаться добрыми соседями и партнерами, идущими параллельными курсами и пользующимися преимуществами полномасштабного взаимного сотрудничества. И уж совсем бессмысленно и просто непозволительно для них из-за различий во взглядах на те или иные идеологические либо политические проблемы отказываться от добрососедства и сотрудничества, что, как показал опыт последних десятилетий, способно нанести огромный ущерб обеим странам.

Необходимость нормализации советско-китайских отношений подчеркивал С.В. Червоненко во время своего прощального визита к Председателю КНР Лю Шаоци. (Посол получил новое назначение и весной 1965 г. покидал Пекин.) Я вместе с Г.А. Ганшиным сопровождал посла и обратил внимание на то, что Лю не стал переводить разговор в полемическую плоскость. Наоборот, он в общих словах высказался за улучшение отношений между КНР и СССР и, как уже делал раньше, когда хотел продемонстрировать свое расположение к нашей стране, принялся вспоминать о том, что, когда комсомольцем он в 1920 году добирался до Москвы, русские люди, несмотря на голод, в дороге делились хлебом с ним, китайским парнем, и его спутниками. Слушая это, я невольно вспомнил выступление Лю Шаоци на митинге в 1960 году в Лужниках, когда он особо подчеркивал: «Наше сплочение – это наша сила».

Впрочем, спокойный ход беседы был прерван, когда посол заговорил о совместном оказании помощи Вьетнаму. В разговор включился Дэн Сяопин, который стал эмоционально излагать китайскую точку зрения на эту проблему (ниже я привожу не слова Дэна, а мое понимание изложенной им позиции, как она осталась у меня в памяти): пожар войны полыхает у границ Китая, в зоне его ответственности, поэтому Китай и должен контролировать здесь ситуацию. Чересчур активное подключение СССР может лишь подлить масла в огонь. Если СССР желает помочь Вьетнаму, то лучший путь к этому – оказание нажима на империалистические силы на западном направлении, что ослабило бы их давление на Вьетнам.

Нелишне будет заметить, что за беседой, так сказать, наблюдало «око государево» – Кан Шэн, который все время курил, сам в разговор не вступал, но внимательно слушал, что и как говорили советский посол, а также Лю Шаоци и Дэн Сяопин.

Позиция Пекина по вопросу о единых действиях СССР и КНР представляла в то время для нас особый интерес, ибо новое советское руководство считало совместную помощь Вьетнаму наиболее эффективным рычагом для нормализации советско-китайских отношений. При этом, однако, Москва, на мой взгляд, так до конца и не сумела понять точку зрения китайских руководителей, подчас принимая за чистую монету антиимпериалистические лозунги Мао Цзэдуна.

Конечно, были все основания говорить, что агрессия должна пресекаться там, где она совершается, и что искусственное создание очагов напряженности на западном направлении – это авантюризм, идущий вразрез с задачами укрепления мира и противодействия агрессивной политике. Но ведь надо было учитывать и возможные опасения китайских руководителей (несмотря на всю их антиимпериалистическую риторику), полагавших, и не без оснований, что на резкую активизацию китайско-советского сотрудничества в оказании помощи Вьетнаму американцы могут отреагировать неприемлемой, с точки зрения Пекина, эскалацией военных действий, подвергнув, например, бомбовым ударам объекты на территории Южного Китая. Давление Запада, стремившегося предотвратить возрождение советско-китайского союза, – это была не фраза, а реальность, с которой, хочешь не хочешь, но нельзя было не считаться. Видимо, здесь от нас требовалась тогда более тонкая политика, учитывающая и эти реальные обстоятельства, и основанные на них, пусть и преувеличенные, опасения китайцев.

НАЗНАЧЕНИЕ В ПЕКИН НОВОГО СОВЕТСКОГО ПОСЛА

В ряду мер, принятых советской стороной в поисках путей улучшения отношений с Китаем после октябрьского пленума ЦК КПСС 1964 года, немаловажное место занимало назначение на пост посла в Китае опытного советского дипломата, заместителя министра иностранных дел С.Г. Лапина, который, как и его предшественник, пользовался доверием высшего советского руководства и в то же время не был связан с прежней политикой в отношении Китая. Он сам в следующих словах рассказал мне о том, как происходило его назначение.

Однажды он был приглашен на Политбюро для обсуждения вопросов, внесенных МИД СССР. Когда обсуждение закончилось, Л.И. Брежнев сказал, что требуется решить еще один внешнеполитический вопрос: о после в Китае. Далее Первый секретарь28 стал говорить о качествах, которые нужны послу в КНР в тех условиях, чтобы остановить дальнейшее ухудшение и сделать поворот в сторону улучшения советско-китайских отношений. С.Г. Лапин слушал и в душе со всем полностью соглашался: «Такой посол и нужен сейчас в Китае!» Однако, неожиданно для него, Л.И. Брежнев закончил свое выступление словами: «Мы думаем, что вышеназванными качествами обладает товарищ Лапин». Возражений не последовало, и решение было принято.

Работать с С.Г. Лапиным было интересно. Он стремился как можно глубже познать Китай, особенно те его черты и стороны, которые могли бы помочь поискам улучшения наших взаимоотношений с ним, умело использовал дипломатический инструментарий для решения поставленных задач. Особо следует отметить два качества нового посла. Во-первых, это был исключительно дисциплинированный человек, он неизменно стремился сделать все, что было в его силах, чтобы в точности выполнить поручение нового руководства и найти подходы к улучшению советско-китайских отношений. Во-вторых, в отличие от многих других советских профессиональных дипломатов, он широко смотрел на мир и глубже понимал значение Китая для нашей страны, его нынешнюю и будущую роль в мировой политике, считая, что единственным разумным вариантом для наших двух стран может быть установление добрососедских отношений.

Вскоре после прибытия в Пекин С.Г. Лапин был приглашен МИД КНР вместе с главами посольств других стран совершить поездку по Китаю. Такие поездки были введены китайцами в практику еще в 50-е годы. Обычно участвовать в них приглашались послы и поверенные в делах с супругами (если супруга не могла поехать, то предоставлялась возможность принять участие в поездке кому-либо из дипломатических сотрудников). Иногда устраивались поездки и для вторых лиц в посольствах, а то и просто для определенного числа представителей от каждой миссии.

Все расходы брала на себя китайская сторона. Как правило, такие экскурсии были блестяще организованы. Все было тщательно продумано и предусмотрено. Выделялся либо железнодорожный состав, либо несколько самолетов. Маршруты составлялись таким образом, чтобы у участников поездки оставалось желательное для китайских руководителей впечатление о положении в стране, внутренней политике КПК, тех или иных сторонах китайского опыта. Часто включались такие районы, попасть в которые обычно дипломатам было трудно или вообще невозможно (благодаря дипломатическим поездкам мне удалось посмотреть, например, такие «экзотические» места, как «Каменный лес» около Куньмина, район Сишуан Баньна – на стыке границ Китая, Лаоса и Мьян-мы и др., о которых раньше приходилось только читать в книжках). Для посещения специально подбирались промышленные и сельскохозяйственные предприятия, учреждения культуры, исторические достопримечательности.

В каждой провинции местные руководители устраивали банкеты. На них они зачастую выступали с тостами-лекциями, в которых описывали свои достижения. Дипломатам раздавались письменные памятки о тех местах, которые они посещали. Работники МИД проводили с ними индивидуальные беседы.

Поскольку С.Г. Лапин был новичком в Китае, он решил взять с собой кого-либо из относительных старожилов. После обсуждения этого вопроса с советниками посольства он выбрал меня. Прежде чем отправиться в поездку, я зашел к советнику по экономическим вопросам П.Н. Лысову и взял у него справку о построенных с помощью СССР производственных мощностях предприятий по предполагаемому пути нашего следования. Это пригодилось. Когда мы посещали такие предприятия и их руководители в своих выступлениях рассказывали, что они подняли производство на этом предприятии, «построенном иностранцами», до такого-то уровня, я показывал послу содержащиеся в справке данные. Из них нетрудно было увидеть, что на самом деле зачастую не был даже восстановлен первоначальный уровень производства, который упал в период «большого скачка» из-за порчи оборудования. Картину дополняли советские станки со сбитыми табличками, указывавшими их марку и технические характеристики. Станочный парк и другое оборудование явно нуждались в обновлении.

Поездки были полезными, поскольку они все-таки позволяли знакомиться с реальным положением дел в Китае, несмотря ни на какие пропагандистские ухищрения хозяев.

Несколько раз – вплоть до того времени, как КПК разорвала отношения с КПСС, – мне пришлось сопровождать нового посла при посещении Управления ЦК КПК по международным связям. Во время одного из таких визитов начальник управления долго излагал известные идеологические позиции китайской партии. Я сидел рядом с послом и все тщательно записывал. Вдруг я заметил, что и С.Г. Лапин что-то усердно пишет. Меня это удивило и заинтересовало. Что делает он? Составляет параллельную запись беседы? Зачем? Готовит ответное выступление? Но он отрицательно относился к участию в идеологических баталиях, считая, что в сложившейся обстановке главная обязанность посла – искать точки соприкосновения по линии межгосударственных отношений, а не заниматься спорами, которые ведутся правящими партиями и заводят в никуда. Я не удержался и заглянул в его блокнот. Посол в деталях описывал (себе на память) зал, в котором мы находились, китайские картины, его украшавшие, прочие предметы обстановки. Стало ясно, что он и не думает начинать препирательства, к чему его явно подталкивал собеседник.

Дослушав, С.Г. Лапин обратил внимание собеседника на недопустимость использования оскорбительных выражений типа «советские ревизионисты» в беседах с официальными представителями СССР. Такая практика, сказал он, может лишь стимулировать ссоры. До каких пор китайские должностные лица будут к ней прибегать? Ничтоже сумняшеся, китаец ответил на этот, по существу риторический, вопрос: до тех пор, пока советские руководители не признаются в своем ревизионизме и не откажутся от него. Посол выразил протест, и мы покинули помещение ЦК КПК.

По пути в посольство Сергей Георгиевич не переставал возмущаться недостойным поведением китайского собеседника. Для разрядки я ему рассказал, как в первые годы после образования КНР пожилая китаянка (судя по всему, провинциалка) подошла на улице к нашему дипломату и, пожелав о чем-то спросить его, избрала такую форму обращения: «Господин заморский черт! Не скажете ли мне...» Причем она вовсе не хотела его обидеть, просто употребила выражение, используемое в просторечии для обозначения иностранцев (а что тут обидного? Иностранец, в ее представлении, и сам должен был знать, что он – заморский черт). Посол рассмеялся и уже куда спокойнее заметил: жаль только, что высокопоставленное должностное лицо ЦК КПК в разговоре с иностранным послом опускается ниже уровня провинциальной старушки.

Для меня особенно поучительным было работать с С.Г. Лапиным по составлению оперативных информационных документов для Москвы. Зная, что большая их часть попадет на самый верх, он требовал максимальной отработки текста, ясности мысли, простоты и точности изложения, не допускающего различного толкования, а также отказа от злоупотребления иностранными словами, изничтожения слов-паразитов и т.д. Часто прибегал он к многократной переработке документа: скажем, поручит подготовить проект, потом сам перепишет его заново и просит вновь переписать, причем так, как я считаю нужным, но и с учетом его поправок. Или, наоборот, сначала напишет проект сам, потом просит его переписать и сделать таким, каким видится он мне. Проект документа по сложным вопросам совершал подобного рода челночную операцию до пяти-шести раз. Сначала я этому удивлялся, но потом оценил и остался ему весьма благодарен за науку, которая мне впоследствии очень пригодились.

К сожалению, каждый день приносил все новые доказательства того, что наши инициативы по улучшению советско-китайских отношений не только отклонялись, но и вызывали у части китайского руководства явное раздражение, поскольку они раскрывали в глазах и китайской, и мировой общественности, кто стоит за примирение, а кто – за дальнейшее обострение отношений между КНР и СССР. Надежды на улучшение ситуации в ближайшем будущем не оставалось. В конце весны 1966 года С.Г. Лапин уехал в Москву. Формально он некоторое время еще оставался послом, и только в 1967 году было объявлено о его назначении Генеральным директором ТАСС. Посольство в качестве временного поверенного в делах СССР возглавил Ю.И. Раздухов.


19 Эпизодически Российская духовная миссия неофициально выполняла и отдельные функции дипломатического характера, содействовала развитию торгового обмена и культурному общению двух стран. Причем все это происходило в то время, когда ни одна европейская держава еще не имела в Пекине своих постоянных представителей. Официальная дипломатическая миссия России была открыта в Китае в 1861 году, когда туда прибыл российский посланник Л.Ф. Баллюзек.

20 Ли Чжисуй. Указ. соч. Кн. I. С. 134-138. «Встречей с К. Марксом» Мао Цзэдун обычно называл свой предстоящий уход из жизни, когда имел в качестве своих собеседников коммунистов или близких им по взглядам людей.

21 Китайский эквивалент известного приема советской пропаганды, когда важное заявление одновременно передавалось «всеми радиостанциями Советского Союза».

22 Речь, по существу, шла о тех положениях Программы, в которых закреплялась линия XX съезда КПСС.

23 Александров-Агентов A.M. От Коллонтай до Горбачева. М.: Международные отношения, 1994. С. 169.

24 Спасибо.

25 Большое (спасибо). О том, что Мао Цзэдун учит английский язык, нам и дипломатам некоторых других стран к тому времени уже не раз приходилось слышать от китайских должностных лиц. Говорят, он даже как-то сказал, что вокруг него много людей говорит по-русски, а он, Мао, решил выучить английский.

26 См. Косыгин А.Н. Избранные речи и статьи. М., 1974. С. 207-208.

27 В связи с этим мне вспоминается работавший в то время в Пекине цейлонский дипломат Сеневератне, который говорил, что нормализация советско-китайских отношений должна начаться с «соглашения не соглашаться» («agree to disagree»). Тогда, по его словам, легче будет находить общий язык и приходить к единой точке зрения. Этому простому и правильному положению китайская дипломатия противопоставляла (по крайней мере, применительно к СССР) принцип: «Кто не с нами, тот против нас»: мы или Индия, мы или США и т.д.

28 Так тогда еще именовалась должность лидера партии.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10