Дипломат Брежнев

Скачать книгу

.pdf - облегченный вариант .pdf - образ книги .epub .fb2 .djvu читать on-line

НЕСОСТОЯВШИЙСЯ ПОГРОМ

Каковы бы ни были истинные настроения китайских трудящихся, не они в 1967 году определяли характер и накал акций, которые планировали и проводили заправилы «культурной революции». Мы в посольстве исходили из того, что за налетом 17 августа последует более серьезная акция. Знали точно и дату, когда она должна последовать, – 29 августа. В Китае эта дата еще ранее была объявлена «днем борьбы с ревизионизмом».

Организаторы предстоящей акции готовились к ней открыто, на этот раз даже не пытаясь маскировать свои намерения. В дополнение к обычному «оформлению» наших ворот и прилегающих к посольству домов и заборов (новые лозунги, «дацзыбао» и пр.) в противоположном конце переулка, ведущего к посольству, был сооружен большой деревянный помост, который, судя по всему, должен был служить Голгофой для нас, «представителей современного ревизионизма». Особо настораживало, что подтягивались дополнительные подразделения китайских солдат. Было ясно, что на этот раз дело не ограничится сожжением мебели и документов Консульского отдела, водружением на клумбе портрета Мао и попыткой поджога двух автомашин. Вернее всего, планировались действия, по своей дикости, масштабности и политическому звучанию намного превосходящие акцию против англичан. Во всяком случае, мы к такому исходу все, что могли, подготовили.

Вечером 28 августа китайцы все еще трудились не покладая рук. Ближе к полуночи мне доложили (в те дни я ночевал в кабинете, чтобы иметь в любой момент доступ к линиям связи и возможность управлять ходом событий), что прибыли какие-то легковые автомашины, и все затихло. Но вскоре работа вновь закипела. Потом опять пауза. Все свидетельствовало о том, что произошел какой-то сбой, видимо стали поступать противоречивые указания. Наконец к рассвету стало ясно, что планы организаторов изменились. К ранее развернутому непосредственно у посольства заслону военнослужащих прибавился еще один заслон из солдат – в 50–100 метрах от посольства. Когда повалили многотысячные «революционные массы», которые, видимо, еще не успели предупредить об отмене акции, этот выдвинутый вперед второй заслон военнослужащих их не пропускал, а направлял в проулок, ведущий в сторону от посольства. Те из демонстрантов, которые предвкушали увидеть грандиозное представление и, видимо, собирались принять в нем участие, явно были раздосадованы, грозили кулаками, но перед лицом военных ничего поделать не могли. Им пришлось идти туда, куда им приказывали. Наконец в середине дня шествие хунвэйбинов окончилось и из дворов, домов, закоулков стали выходить и строиться военнослужащие. Мы были удивлены их огромным количеством: они уходили и уходили колоннами, одна за другой.

Итак, погром советского посольства не состоялся. Интуиция подсказывала, что речь шла не о переносе сроков, а об его отмене. Спустя какое-то время помост разобрали, так и не использовав его по назначению.

Что же произошло? Что помешало всесильной «Группе по делам культурной революции» осуществить задуманное? В поисках ответов мы в дополнение к имевшейся информации собирали материалы из официальной и хунвэйбиновской печати, зарубежные публикации, беседовали с наиболее информированными иностранцами в Пекине.

Складывалась такая картина. В 1967 году в «Группе по делам культурной революции» сформировалось крыло «лево»-экстремистского толка в составе Ван Ли, Гуань Фэна и Ци Бэньюйя, за которыми стояли Кан Шэн, Цзян Цин и Чэнь Бода. Эта группа контролировала известную тогда в китайской столице цзаофаневскую организацию «16 мая», которая служила ее орудием.

Среди деятелей, против которых Ван Ли и К° направляли свои главные удары, был министр иностранных дел Чэнь И, который был не из тех, кто мог только поддакивать. Он заслуженно считал себя таким же ветераном, как и Мао Цзэдун, мог позволить себе недостаточно почтительные высказывания о нем. Чэнь И неодобрительно относился к бесчинствам хунвэйбинов и цзаофаней, выступал против вовлечения в «культурную революцию» армии. Неудивительно, что он был репрессирован одним из первых, причем вместе со всей своей семьей.

Группа Ван Ли, Гуань Фэна и Ци Бэньюйя с помощью хунвэйбинов и цзаофаней захватила власть в МИД КНР и оттуда руководила враждебными мероприятиями против иностранных посольств. Одновременно она предприняла действия, резко настроившие против нее военных. Дело дошло до того, что в июле при посещении Ухани Ван Ли был арестован командующим местным военным округом Чэнь Цзайдао за подстрекательство и поддержку нападавших на него хунвэйбинов. Ван Ли не без труда был вызволен Чжоу Эньлаем, которому Мао Цзэдун поручил уладить инцидент.

Столкновение «революционеров» с военными сильно обеспокоило «великого кормчего». Он лично посетил Ухань, а по возвращении оттуда в последние дни августа распорядился репрессировать Ван Ли, Гуань Фэна и Ци Бэньюйя. По слухам, на таком решении настаивали, каждый по своим соображениям, Чжоу Эньлай и Линь Бяо.

В первые дни сентября я был приглашен Чжоу Эньлаем на обед, устроенный им в честь именитого иностранного гостя. Во время традиционного представления дипломатов главе китайского правительства (а с ним к тому времени мы были знакомы более 10 лет, еще со времен работы в Пекине посла П.Ф. Юдина) он задержал мою руку и стал с интересом молча рассматривать меня, как бы спрашивая: «Ну и как? Обошлось?» Мы слегка улыбнулись друг другу. После небольшой паузы, во время которой за нами пристально наблюдали все присутствовавшие, заведующий протоколом представил Чжоу Эньлаю следующего дипломата.

После устранения из «Группы по делам культурной революции» Ван Ли, Гуань Фэна и Ци Бэньюйя, о чем было объявлено официально, жизнь дипломатов в Пекине стала более спокойной. Если против них и предпринимались какие-то акции, то они проводились в более цивилизованной форме.

В октябре в Пекин вернулся Ю.И. Раздухов, а я в конце года получил разрешение выехать домой.

ВООРУЖЕННЫЕ КОНФЛИКТЫ НА ГРАНИЦЕ

По возвращении в Москву мне предложили занять должность эксперта-консультанта в Отделе печати МИД СССР. Круг моих обязанностей был определен таким образом, что в него входили и китайские дела, и целый ряд других вопросов. Такой вариант меня весьма устраивал, поскольку у меня не прерывалась ставшая профессиональной связь с Китаем, и в то же время значительно расширялся кругозор, появлялась возможность посмотреть на мир в целом, предметнее ознакомиться с практикой приема высоких иностранных делегаций, с работой с советскими и иностранными корреспондентами и т.д.

И все же китайские дела надолго меня не отпустили, причем на этот раз они обернулись для меня пограничной проблемой.

Испокон веков вопрос о прохождении линии границы часто становился игрушкой в руках нечестных политиканов, рвущихся к власти или теряющих ее в силу своей некомпетентности. Используя пограничные проблемы, они дурачат малоискушенных в политике людей, манипулируют общественным мнением, выдают себя за истинных поборников национальных интересов, а своих оппонентов – за их противников и на этом основании требуют себе максимальной власти. Попутно они добиваются выгодного для себя решения практических вопросов – дополнительных ассигнований, льгот и т.п.

Испокон веков за все эти художества расплачиваться приходилось кровью и потом простому народу – мирным жителям, солдатам, честно служащим своей Родине и свято выполняющим свой долг.

Почему приходится повторять эти банальные истины?

Да потому, что без напоминания о них нельзя понять того, что произошло на реке Уссури 2 марта 1969 г. Я знаю об этих событиях не только по материалам СМИ, но и по личным беседам с их непосредственными участниками.

Утром 2 марта группа советских пограничников, которая несла охрану государственной границы в районе погранпункта Нижне-Михайловка, продвигалась на бронетранспортере по реке Уссури. Увидев на острове Даманском (китайское название – Чжэньбао дао) китайских военнослужащих, часть пограничников во главе с офицером сошла на лед и направилась к острову заявить протест и потребовать, чтобы нарушители покинули советскую территорию. В прошлом это уже бывало не раз. Китайские пограничники обычно отвечали аналогичным требованием к нашим людям. Разговор часто шел на высоких тонах, но к оружию или к угрозе его применения ни та, ни другая сторона не прибегали. Однако на этот раз, подпустив к себе советских пограничников, китайские военнослужащие неожиданно в упор их расстреляли.

Увидев это, сержант Бабанский, остававшийся за старшего на бронетранспортере, приказал открыть по нападавшим пулеметный огонь. При поддержке бойцов, прибывших на подмогу с соседней заставы, наши пограничники изгнали китайцев. Спустя 12 дней несколько сотен китайских военнослужащих вновь вышли на Даманский, однако получили отпор с советской стороны и покинули остров, понеся значительные потери. Убитые и раненые были и у советской стороны, которая потеряла, в частности, один танк.

Естественно, в пропаганде обеих стран, как и в мировой печати, поднялся большой шум. Не перечисляя и тем более не пересказывая публикации того времени, отмечу лишь, что китайцы пытались изобразить дело так, будто события на Даманском – результат унаследованной от прошлого территориальной проблемы между нашими странами. В советской же печати говорилось о том, что происшедшее – проявление притязаний Китая на советские территории.

Возьму на себя смелость утверждать, что существо дела было ни в том и ни в другом. С точки зрения территориального размежевания о. Даманский не представлял никакого интереса. Как свидетельствуют документы, опубликованные в китайской печати, его судьба была предопределена еще в ходе советско-китайских консультаций по уточнению линии границы 1964 года. Тогда было достигнуто взаимопонимание, что при окончательном размежевании этот остров, расположенный вблизи китайского берега, отойдет к Китаю (в одном пакете с договоренностью по другим участкам). Стало быть, согласно всем существующим юридическим канонам, до этого он оставался под контролем советской стороны. Строго говоря, предмета спора уже не было, оставался лишь вопрос времени. Поэтому корень происшедшего – не в территориальном вопросе, а в жестоком расстреле советских пограничников.

Был и остаюсь убежденным в том, что истинные причины военных действий в районе Даманского состояли в стремлении их организаторов создать благоприятный, с их точки зрения, климат для проталкивания на проходившем весной 1969 года IX съезде КПК решений, закреплявших за министром обороны Линь Бяо положение ближайшего соратника, заместителя и наследника Мао, а за военными – особую роль в жизни страны. Именно поэтому и Линь Бяо, и близким к нему военным требовалось найти случай зарекомендовать себя беззаветными защитниками китайской нации и ее интересов, а заодно вновь взвинтить напряженность в советско-китайских отношениях. Разумеется, такое решение принималось не без ведома Мао Цзэдуна.

Место для такой операции было выбрано весьма продуманно: ее инициаторы могли быть заранее уверенными, что Советский Союз не начнет большую войну из-за острова, который уже намечался для передачи китайской стороне. К тому же опубликование китайцами материалов пограничных консультаций 1964 года, относящихся к Даманскому, сбивало с толку многих иностранных наблюдателей, которые не могли понять, из-за чего же тогда разгорелся весь сыр-бор.

Такими представляются мне истоки и суть трагедии, разыгравшейся в марте 1969 года на р. Уссури. Желанием сохранять накал в отношениях с СССР и еще раз продемонстрировать роль возглавляемой Линь Бяо армии как защитницы китайской нации, по-видимому, объяснялись и инциденты, произошедшие летом того же года в районе р. Тасты и поселка Жаланашколь (Семипалатинская область). Причем, как мне рассказывали знакомые советские пограничники, действия китайских военнослужащих – нарушителей выглядели удивительно неграмотными в военном отношении: они действовали так, будто их кто-то специально подставлял под огонь советских пулеметов на открытой местности.

1967–1969 годы вошли в историю отношений между СССР и КНР как самые темные страницы. Враждебность достигла своего апогея. Дальше была бездна. Необходимо было, говоря словами китайской поговорки, «осадить коня на краю пропасти».

ГЛАВА III

ПОИСКИ НОРМАЛИЗАЦИИ

По мере разрастания советско-китайского конфликта и в Москве, и в советском посольстве в Пекине стали задумываться над тем, каким образом вернуть советско-китайские отношения в нормальное русло.

Вначале ссора казалась настолько немыслимой, что лишь немногие могли себе представить, как далеко могут завести небольшие, на первый взгляд, разногласия по частным, тем более теоретическим вопросам. Во всяком случае, ни у меня, ни у моих коллег – товарищей по посольству не возникало серьезных опасений на этот счет. Мы не допускали такой мысли, считая происходящее скорее занимательным недоразумением, которое само по себе исчезнет вслед за окончанием явно неудачных китайских экономических экспериментов. На более высоких этажах дипломатической службы наверняка испытывали большее беспокойство по поводу происходившего, но и там, видимо, надеялись, что обстановку удастся удержать под контролем. Судя по доходившим до нас разговорам, там рассчитывали, что, столкнувшись с печальными результатами собственных ошибок, китайцы сами найдут способ исправить положение. Такие рассуждения базировались на предпосылке, что в принципе взаимоотношения строятся правильно, и у китайцев нет более достойного выбора, чем поддержание союзнических отношений с СССР и получение от нашей страны необходимой помощи в строительстве современной экономики.

Однако последующий ход событий показал, что те, кто разделял подобного рода рассуждения, глубоко заблуждались. Первая половина 60-х годов характеризовалась кризисом в наших межпартийных отношениях, которые КПК порвала по своей инициативе. Во вторую половину того же десятилетия встал вопрос о выводе из кризиса уже наших межгосударственных отношений. Этот кризис серьезно угрожал нашим национальным интересам.

ОТЯГЧАЮЩИЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

Затягивание конфликта привело к тому, что на вопросы, вызывавшие разногласия по существу, стали наслаиваться дополнительные обстоятельства, еще более загонявшие дело в тупик.

Главным среди таких обстоятельств было, по моему мнению, усиливавшееся переплетение внутриполитической борьбы в КПК с политикой партии в отношении КПСС и Советского Союза. Несогласие со «скачком», «малой металлургией», коммунами и прочими экспериментами стало истолковываться в КПК как проявление «иностранного», то бишь советского, влияния, просоветской ориентации. Доброе отношение к нашей стране могло, особенно после лушаньского пленума ЦК КПК, дать основание подозревать всякого, у кого оно проявлялось, в нелояльности по отношению к Председателю ЦК КПК. Этот узел, блокировавший любое мало-мальски серьезное продвижение вперед в отношениях Пекина с КПСС и Советским Союзом, так и остался не разрубленным вплоть до смерти Мао Цзэдуна.

Существенную роль сыграло и другое обстоятельство. Перечитывая сегодня наши письма, заявления, обращения к ЦК КПК, нетрудно убедиться в их строгой ортодоксальности. Все они исходили из борьбы двух лагерей (двух систем) как основы послевоенного построения системы международных отношений. Четко обозначалась и общепринятая среди коммунистов структура социалистического лагеря. Все рассуждения базировались на уже известных догматах о партийности внешней политики социалистических стран, об идеологическом единстве как основе их сплоченности и т.д. Никаких принципиально новых подходов не предлагалось. Иными словами, болезнь рекомендовалось лечить теми же лекарствами, с приема которых она началась. К глубоким поискам и освоению новых средств стороны еще не были готовы.

Затяжной характер советско-китайского конфликта вел к постепенной перестройке на антикитайский лад деятельности советских партийных, государственных и общественных организаций. Тон задавал Отдел ЦК КПСС, занимавшийся связями с коммунистическими партиями социалистических стран. В начале 60-х годов кадровый состав китаеведов Отдела ЦК значительно обновился с учетом потребностей времени. Не вдаваясь в личностные характеристики и мотивы поведения отдельных работников, необходимо подчеркнуть, что их функциональные обязанности предусматривали защиту линии партии, выработанной на XX–XXII съездах, и оказание надлежащего отпора всем ее противникам. А поскольку главные оппоненты этой линии находились в Чжуннаньхае, то, вполне естественно, важнейшим мерилом эффективности работы Отдела была результативность полемики с китайскими идеологами. Поэтому не вызывало удивления стремление Отдела добиваться максимально возможного на этом направлении, привлекать к этой работе другие организации, собирать, где только возможно, аргументы и факты, необходимые для полемики.

Однако со временем в работе китаеведов Отдела ЦК стал ощущаться все более явный перехлест. Я это стал замечать во время посещений Отдела в 60-е и особенно в 70-е годы, когда бывал в отпуске. Сообщения о том, что в действительности происходит в Китае, и размышления о путях урегулирования отношений с КПК и КНР в аппарате мало кого интересовали. От меня лишь требовали присылать больше негативных материалов о КПК, КНР и их лидерах. Когда же я по собственной инициативе поднимал вопрос о поисках путей к нормализации положения, мне говорили, что для посольства это, дескать, неактуально, что если в поведении китайцев появится что-то позитивное, то это и так будет замечено в Москве, а задача посольства – предупреждать об опасностях, исходящих из Китая, для нашей партии и страны. Для пущей убедительности один раз мне было полушутя указано на мощный сейф в начальственном кабинете и сказано, что у китайцев сейфы не меньше и в них могут храниться очень страшные для нас вещи.

Из всего этого приходилось делать печальный вывод, что в сложившейся обстановке это важное подразделение аппарата ЦК КПСС не стало тем штабом, который вырабатывал бы рекомендации для руководства партии и страны о принципиальных направлениях и средствах нормализации советско-китайских отношений и в конечном счете нашей борьбы за Китай.36 А именно такого штаба, по моему убеждению, нам не хватало для координации работы в стране и за рубежом по претворению в жизнь партийных решений, неоднократных заявлений руководителей КПСС и Советского правительства о желании улучшать отношения с КПК и Китаем.

Есть еще одна тонкость, о которой здесь необходимо сказать, чтобы все было ясным для современного читателя, возможно уже подзабывшего или вообще плохо себе представляющего реальности тех, теперь уже довольно далеких, лет. Говоря о борьбе за Китай, мы непременно добавляли или подразумевали: «за социалистический Китай». Однако наши с китайцами представления о социализме расходились, и обе стороны давали резко негативные оценки политическим режимам друг друга (у меня нет ни необходимости, ни желания воспроизводить здесь оскорбительные выражения, которые для этого использовались). Взаимные выпады переносились и на их взаимоотношения, содействуя созданию тупиковой ситуации. Время, однако, сняло этот вопрос: теперь ни китайцы, ни мы не пытаемся учить друг друга, как надо жить. В итоге устранено серьезное препятствие на пути к нормализации советско-китайских отношений.

Обо всем этом надо помнить не только для понимания прошлого, но прежде всего для того, чтобы извлекать уроки на будущее.

«А МЫ И ЕСТЬ СВЕРХДЕРЖАВА…»

Что нам мешало восстановить дружественные связи с Китаем? Из перечня ответов на этот вопрос, которым была заполнена наша пресса, часто выделялся такой: «великоханьский шовинизм»! И в этом была правда. Но когда критикуешь другого, будь откровенен и перед самим собой. А разве у нас, в то время грозной страны-гиганта, не было аналогичного недостатка? Уж если вспоминать те времена, то можно, не кривя душой, сказать: мы потому и разорили свою страну, что нам нравилось сначала стучать ботинком по трибуне ООН, а затем предупреждать весь мир, что без участия СССР не может быть решена ни одна мировая проблема... Ну и, конечно, подкреплять эти заявления раздуванием военной мощи, посылкой войск в другие страны, наполнением нашими деньгами чужих карманов с дырками и т.д.

Китайцы, разумеется, это бахвальство быстро засекли и пустили в ход тезис о том, что СССР превратился во вторую «сверхдержаву» и намерен вместе с США вмешиваться в дела других народов, третировать их и т.д. и т.п. Ярлык «сверхдержава» стал на нас навешиваться в Китае изо дня в день. Наши средства массовой информации стали вырабатывать ответную линию.

Случилось так, что я в это время был в Москве и влиятельный еженедельник «За рубежом» обратился ко мне с предложением (в годы работы в Москве я довольно часто выступал в СМИ под разными псевдонимами) написать статью, опровергающую такие нападки пекинской пропаганды.

Статья была написана, редактор, заказавший мне ее, сообщил, что она ему понравилась, уже набрана и будет помещена в одном из ближайших номеров. Но... этого не произошло. Друзья потом мне рассказали, что то ли главный редактор, то ли его заместитель решили перестраховаться и «посоветоваться» по этому вопросу с одним из руководителей нашей внешней политики. В ответ он услышал: «А мы и есть сверхдержава». Вот так! Говори теперь, что китайцы возводят на нас напраслину!

Спрашивающий не пояснил, как китайская пропаганда интерпретирует этот термин и с какими издержками это связано для нас, а отвечавший не счел нужным пояснить, какой смысл вкладывает он в это понятие.

Само собой разумеется, что ни о каком объяснении с китайской стороной, ни о внесении коррективов в нашу позицию тогда не могло быть и речи. Это не имело никакого смысла: целью пропагандистской войны Пекина было не выяснение истины, а демонстрация нам, китайскому народу и не в последнюю очередь США, Японии и западноевропейским странам непримиримости в отношении КПСС и Советского Союза.

НАЧАЛО ПЕРЕГОВОРОВ ПО ПОГРАНИЧНОМУ УРЕГУЛИРОВАНИЮ

В сложный период, когда словесные баталии и провокационные наскоки на посольство и другие советские учреждения дополнились пограничными конфликтами с применением оружия, советское руководство сохраняло выдержку и проявляло политическую мудрость. Давая адекватный в целом отпор полемическим и вооруженным нападениям, оно в то же время настойчиво, вновь и вновь, как это уже было в 1954,1965 и 1966 годах, призывало китайскую сторону пойти на проведение двусторонней встречи на высоком уровне. На переговорах представителей правительств СССР и КНР предлагалось, оставляя в стороне идеологические разногласия, рассмотреть принципиальные проблемы отношений двух стран по государственной линии, обменяться мнениями о путях ослабления напряженности, обсудить вопросы торгового, экономического, научно-технического и культурного сотрудничества.

Последнее такое предложение было сделано Советом Министров СССР Государственному совету КНР в конце июля 1969 года. Неизвестно, сколько бы времени китайцы протянули с ответом и вообще стали бы они отвечать на него, но тут скончался вьетнамский лидер Хо Ши Мин и участвовавший в его похоронах Председатель Совмина СССР А.Н. Косыгин дал знать китайской стороне, что на обратном пути из Ханоя он хотел бы залететь в Пекин для того, чтобы встретиться и поговорить с главой китайского правительства.

Такое предложение, видимо, вызвало споры в китайских верхах, и ответ от них долгое время не поступал. А.Н. Косыгину ничего не оставалось, как возвратиться домой. Он решил лететь через Индию. Лишь когда он уже был в пути, пришло известие о согласии китайского премьера встретиться с главой Советского правительства.

Встреча состоялась 11 сентября 1969 г. на пекинском аэродроме. На этот раз она оказалась результативной. Было достигнуто согласие о некоторых шагах, направленных на снижение напряженности и нормализацию межгосударственных связей. Одна из наиболее важных договоренностей предусматривала принятие мер по оздоровлению обстановки на границе и начало переговоров по пограничному урегулированию.

Сразу же после встречи А.Н. Косыгина и Чжоу Эньлая на пекинском аэродроме обе стороны стали активно готовить необходимые для переговоров документы. У нас, разумеется, этой работой занимались, прежде всего, дальневосточники, но им помогали и другие подразделения МИД, в том числе Отдел печати, где я тогда работал.

Как-то в первой половине октября 1969 года заведующий отделом поручил мне подготовить материалы, которые могли потребоваться для печати в связи с предстоящим отлетом в Пекин советской правительственной делегации, главой которой был назначен первый заместитель министра иностранных дел СССР В.В. Кузнецов. Когда проекты были готовы, я отнес их в секретариат В.В. Кузнецова, но его помощник Э.Н. Зверев сказал, чтобы я показал ему их сам.

В.В. Кузнецов, посмотрев и утвердив проекты, вдруг спросил меня: «А как получилось, что тебя не оказалось в списке делегации?» Я ответил, что при формировании делегации, насколько мне известно, речь обо мне вообще не шла, поскольку я сменил направление своей деятельности. «Это недосмотр, – сказал заместитель министра. – Собирайся и через неделю полетим вместе в Пекин». И действительно, вскоре мне объявили, что я прикомандирован к делегации в качестве ее советника, а еще через пару месяцев был официально включен в число членов правительственной делегации.

Переговоры, о которых идет речь, в определенном смысле были призваны стать заключительным этапом договорно-правового оформления территориального размежевания между Россией и Китаем, произошедшего в последние столетия. Китайские и советские историки по-разному оценивают характер документов, заключенных в прошлом веке Российской и Китайской империями. Тем не менее, обе стороны в принципе признают юридическую силу определенной ими границы.

Жизнь убедительно показала, что конкретное прохождение линии границы на ряде участков требует уточнения в целях приведения ее в соответствие с нормами современного международного права, с современными топографическими картами, с произошедшими природными изменениями и т.д. За этим должны были последовать (что, в конечном счете, и произошло, но только позднее, чем могло бы случиться при более благоприятных условиях) демаркация границы и установка пограничных столбов. Это было необходимо не только для создания условий, способствующих хозяйственному использованию речных и сухопутных участков границы, но и в первую очередь для того, чтобы снять напряженность, предотвратить новые столкновения и инциденты, обеспечить добрососедство, лишив всякого рода авантюристов и провокаторов предлогов ссорить народы наших стран с помощью так называемого «территориального вопроса».

Последний раз до этого стороны обсуждали прохождение линии границы в ходе консультаций, проходивших в 1964 году. Тогда советскую делегацию возглавлял командующий погранвойсками СССР П.И. Зырянов. Была проделана большая работа, однако она не завершилась подписанием какого-либо совместного документа, причем, как мне говорили участники переговоров, это произошло по вине не только китайской стороны. Позднее советская сторона неоднократно высказывалась за возобновление консультаций, однако до встречи глав правительств СССР и КНР это не находило поддержки у китайской стороны.

В тревожной обстановке 1969 года, когда, образно говоря, еще гремело эхо перестрелки на советско-китайской границе, трудно было рассчитывать, что китайская сторона легко пойдет на закрытие территориального вопроса. Влиятельные силы в Пекине были заинтересованы в том, чтобы сохранять участки, на которых было бы удобно при необходимости устроить новые локальные кровопролития, и чтобы внушать китайскому населению мысль о «захвате» Россией китайских земель и незавершенности по этой причине территориального размежевания.

Перед отлетом в Пекин мы кратко обсуждали эту проблему с бывшим послом С.Г. Лапиным, с которым я продолжал поддерживать отношения. Улыбаясь, он полушутя-полусерьезно высказал следующую пророческую мысль: «А знаете, что будет самым трудным на переговорах? Уговорить китайцев забрать те острова и участки, на которые они имеют все права. До поры до времени нынешнему руководству в Пекине выгодно, чтобы такие участки оставались у нас и мы не знали бы, что с ними делать, а они обладали бы свободой рук и могли делать все, что им захочется».

Открытие переговоров состоялось 20 октября 1969 г. в особняке МИД КНР в Пекине. С самого начала они приняли тяжелый, затяжной характер. Сказывались и общая обостренность атмосферы в советско-китайских отношениях, и сложность внутриполитической обстановки в Китае, и накопившееся недоверие сторон друг к другу.

Предсказание С.Г. Лапина, к сожалению, сбывалось. Китайская делегация – а ее возглавлял один из наиболее опытных китайских дипломатов, заместитель министра иностранных дел Цяо Гуаньхуа – напрочь отвергала советское предложение взять быка за рога и приступить к рассмотрению прохождения линии границы, по ходу дела решая, какой участок должен отойти к СССР, какой – к Китаю. Вместо этого она стала настаивать, чтобы все участки, по которым имеются расхождения в понимании того, где должна проходить линия границы, были признаны «спорными» и чтобы на них был установлен особый режим, включающий вывод войск.

Для нас такой вариант был неприемлем главным образом потому, что признание «спорным» того или иного пограничного участка или острова априори, без рассмотрения документов и аргументов сторон, давало нашим партнерам по переговорам возможность ставить под сомнение принадлежность любого участка границы вне зависимости от того, является ли он в действительности «спорным» или нет. Добившись признания таковыми значительного числа участков границы, они могли под влиянием каких-то причин или по умыслу прервать переговоры, оставив всю границу «в дырках» так надолго, насколько это им захочется. В иной обстановке предлагавшийся китайской стороной метод, возможно, и мог бы быть применим, но при том взаимном недоверии, которое тогда существовало, он был для нас совершенно непригоден.

Китайцы стояли на своей позиции твердо. На все наши официальные и неофициальные предложения отвечали решительным отказом, настойчиво давая понять, что путь к соглашению может лежать только через признание «спорных районов».

Кого-либо другого такая позиция, может быть, и смутила бы или обескуражила. Но не В.В. Кузнецова.

Не только в советском МИД, но и далеко за пределами нашей страны он пользовался репутацией мастера ведения переговоров. У него органически сочетались твердость в отстаивании позиций с поиском новых подходов и вариантов решения проблем. Не терпел он одного – рассуждений о заведомой обреченности и бесплодности переговоров.

В.В. Кузнецов был убежден, что разумное решение, в конце концов, пробьет себе дорогу, если только проявлять настойчивость и в то же время с пониманием относиться к законным интересам другой стороны. Будучи человеком широкого кругозора и большого государственного ума, он верил во взаимную заинтересованность СССР и Китая в прочном пограничном урегулировании и нормализации межгосударственных отношений.

Высокие гражданские и профессиональные качества В.В. Кузнецова как дипломата производили впечатление и на китайцев. Интересно и в какой-то мере забавно было наблюдать, как глава китайской делегации, сам будучи одаренным переговорщиком, перенимал опыт у своего советского партнера. Он нередко использовал приемы и методы, к которым на предшествующих встречах прибегал глава советской делегации.

В свою очередь, китайскую делегацию, видимо, немало забавлял звукозащитный метод, к которому мы вынуждены были прибегать. Когда глава делегации хотел ввести в свое выступление какой-то новый, заранее не обсужденный элемент, он предлагал провести краткий перерыв, выходил на середину зала, подзывая к себе заинтересованных лиц (обычно это были заместители главы делегации генерал В.А. Матросов, юрист-международник В.В. Насиновский и автор этих строк). Затем все остальные брали нас в кольцо, начинали рассказывать анекдоты и, главное, громко смеяться. Особенно умел заражать смехом пограничник Ю.Г. Ницын, человек жизнерадостный и хороший рассказчик. Метод глушения, конечно, был примитивен и со стороны выглядел, вероятно, очень смешно, но какую-то пользу он наверняка приносил.

По неписаному распределению обязанностей, сложившемуся в делегации, на меня было возложено составление проектов речей главы делегации на пленарных заседаниях, а также участие в подготовке информации и предложений для Москвы. Регулярные беседы с В.В. Кузнецовым были весьма поучительными. Каждую новую идею, которая ему предлагалась, даже если поначалу она ему почему-либо и не очень нравилась, он внимательно выслушивал, обдумывал, стараясь найти в ней рациональное зерно.

Василий Васильевич не знал отдыха: казалось, что его мозг работал и когда он находился за рабочим столом, и когда «отдыхал», то бишь купался в бассейне или гулял по посольскому парку. Среди тем, обсуждавшихся с ним во время прогулок, наиболее часто фигурировали ссылки китайцев на мнимую советскую «военную угрозу». Китайцы даже делали такие заявления: вот мы сидим с вами за столом переговоров, а над столом незримо висит ваша атомная бомба. Если принять во внимание военное преимущество СССР над Китаем того времени, а главное – неустойчивое положение внутри КНР, то такого рода заявления могли производить определенное впечатление как внутри КНР, так и кое-где за ее пределами. Китайская делегация явно рассматривала тезис о «советской угрозе» как свой важный козырь и стремилась всячески его разыгрывать. Никакие аргументы советской стороны, опровергавшие этот вымысел, они не воспринимали.

В связи с этим следует отметить, что не только в ходе пограничных переговоров, но и при обсуждении других вопросов советско-китайских отношений китайские дипломаты весьма часто прибегали к излюбленному приему: изображать себя в качестве якобы в чем-то ущемленной или пострадавшей стороны. Это давало им повод настаивать на удовлетворении их требований «во имя восстановления справедливости».

Так обстояло дело и с атомной бомбой, висевшей, дескать, над столом переговоров. По логике наших партнеров, советская делегация для того, чтобы доказать, что она не использует «военную угрозу», должна всего-навсего лишь принять все условия, которые выдвигает китайская сторона.

Мы, конечно, видели эту незамысловатую уловку. Необходимо было найти какое-то противоядие. Не помню, кто первый выступил с этой идеей, но в любом случае с ранней весны 1970 года в ходе наших внутренних обсуждений все чаще стала фигурировать мысль о крупной советской инициативе, которая выбивала бы почву из-под китайских спекуляций. Особенно активную позицию по этому вопросу занимал Е.Н. Насиновский, которого я всемерно поддерживал. Вначале В.В. Кузнецов только слушал, задавал уточняющие вопросы относительно возможной формы этой инициативы, но своего мнения не высказывал. У меня складывалось впечатление, что глава делегации по каким-то причинам опасался негативной реакции Москвы на такое наше предложение. Тем не менее, он не возражал против включения в тексты направляемых в Москву информационных материалов положений, подводящих к пониманию необходимости таких шагов. Эти идеи Кузнецов, видимо, проговаривал и «наверху», когда бывал в Москве.

Во всяком случае, такие идеи постепенно стали находить свое отражение и воплощение в конкретных шагах советской стороны. 14 марта 1970 г. было опубликовано заявление ТАСС, 37 опровергавшее провокационные слухи о якобы готовившемся нападении СССР на КНР. Вслед за тем 21 апреля в докладе, посвященном 100-летию со дня рождения В.И. Ленина, Генеральный секретарь ЦК КПСС Л.И. Брежнев дал резкую отповедь утверждениям о вымышленной угрозе Китаю со стороны Советского Союза.

В аргументации китайской стороны образовалась брешь, которую наша делегация стремилась расширять и использовать. Сопротивляясь этому, делегация КНР продолжала изображать Китай жертвой военной угрозы со стороны СССР.

К лету у нашей делегации сформировалась идея о том, чтобы предложить Пекину заключить договор о неприменении силы. Побродив еще какое-то время в коридорах власти в Москве, эта мысль, в конце концов, материализовалась в проекте договора между СССР и КНР о неприменении силы, который 15 января 1971 г. был официально вручен советским послом заместителю министра иностранных дел КНР.

Продолжая эту линию, советская сторона предложила также Китаю заключить договор о ненападении, проект которого министр иностранных дел СССР А.А. Громыко 14 июля 1973 г. передал китайскому послу Лю Синьцюаню. Сильной стороной этой акции было не только содержание проекта, который предусматривал обязательство не совершать нападения друг на друга с применением любых видов оружия на суше, на море и в воздухе, а также не угрожать такими нападениями. Важна была и ненавязчивая форма советской инициативы: выражалась, в частности, готовность провести по этому вопросу переговоры в Советском Союзе или Пекине по выбору китайской стороны, если, разумеется, для китайской стороны приемлема сама идея заключения такого договора. Это, пожалуй, был тот случай, о котором говорят, что в дипломатии зачастую именно тон делает музыку. Хотя наше предложение не было принято, оно, несомненно, работало на нас, причем как на историю, так и на перспективные интересы советско-китайских отношений.

Но все это происходило позже, когда я работал уже не в делегации, а в посольстве.

Что же касается неформальных бесед с В.В. Кузнецовым в бытность мою в составе делегации, то помню, что иногда в них затрагивался и такой вопрос, временами всплывавший на встречах с членами китайской делегации, как определение характера принципов, на которых должны в будущем строиться советско-китайские отношения. Китайская сторона соглашалась вести речь только принципах мирного сосуществования. Мы же доктринерски настаивали на том, чтобы в основу были положены принципы пролетарского, или социалистического, интернационализма. Последнее перечеркивало бы тезис китайской официальной пропаганды о том, что СССР более не являлся социалистической страной. Настаивая на ограничении наших взаимоотношений принципами мирного сосуществования, китайская сторона отводила от себя обязанность демонстрировать политическую солидарность с нами и «классовую взаимопомощь», которая могла напоминать им о событиях в Венгрии в 1956 году и в Чехословакии в 1968 году. Примечательно, что летом 1967 г. «Жэньминь жибао» вдруг с осуждением вспомнила о выступлении Пэн Дэхуая на Лушаньском пленуме ЦК КПК, где он, критикуя Мао Цзэдуна, якобы сказал, что (излагаю по памяти) если положение дел в Китае будет и дальше ухудшаться, то могут возникнуть беспорядки и придется приглашать советские войска.

В.В. Кузнецов слушал наши рассуждения на этот счет, но сам активного участия в них не принимал, ограничиваясь общими фразами. Он явно хотел по возможности обходить эту проблему, не относившуюся в прямой форме к теме переговоров.

К сожалению, летом 1970 года глава советской делегации неожиданно заболел, и ему пришлось вылететь в Москву для лечения. К этому времени стало очевидным, что, хотя китайская сторона и оценила пользу ведения переговоров с СССР, она еще не была готова к серьезному диалогу с выходом на далеко идущие компромиссы ради достижения взаимовыгодных результатов.

В этих условиях возвращать В.В. Кузнецова после лечения в Пекин не было смысла.

Советское правительство назначило главой своей делегации заместителя министра иностранных дел СССР Л.Ф. Ильичева, бывшего партийного работника, специализировавшегося на идеологических вопросах.38


36 Весьма острой критике работу Отдела ЦК КПСС по китайскому вопросу подвергает в своих воспоминаниях быв­ший начальник информационно-аналитического управле­ния ПГУ (внешней разведки) КГБ СССР генерал Леонов. См. Леонов Н.С. Лихолетье. М.: Международные отно­шения, 1995.

37 Заявления ТАСС были в советский период широко применявшейся формой доведения официальной точки зре­ния СССР до советской и иностранной общественности.

38 Переговоры долгое время буксовали на месте. Лишь в новой исторической обстановке первой половины 90-х го­дов были заключены Соглашения о границе, снявшие спор­ные вопросы ее прохождения. Соглашения ратифицировали парламенты обеих стран. Была создана Совместная россий­ско-китайская демаркационная комиссия, российскую де­легацию в которой возглавил посол по особым поручениям МИД РФ Г.В. Киреев. Комиссия провела демаркацию, со­ставила описание границы и установила пограничные стол­бы. Таким образом, впервые за всю историю наших взаимоотношений российско-китайская граница получила полное юридическое оформление.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10